Меню Рубрики

Тот август как желтое пламя анализ

Тот август, как желтое пламя,
Пробившееся сквозь дым,
Тот август поднялся над нами,
Как огненный серафим.

И в город печали и гнева
Из тихой Карельской земли
Мы двое – воин и дева —
Студеным утром вошли.

Что сталось с нашей столицей,
Кто солнце на землю низвел?
Казался летящей птицей
На штандарте черный орел.

На дикий лагерь похожим
Стал город пышных смотров,
Слепило глаза прохожим
Сверканье пик и штыков.

И серые пушки гремели
На Троицком гулком мосту,
А липы еще зеленели
В таинственном Летнем саду.

И брат мне сказал: «Настали
Для меня великие дни.
Теперь ты наши печали
И радость одна храни».

Как будто ключи оставил
Хозяйке усадьбы своей,
А ветер восточный славил
Ковыли приволжских степей.

Перед весной бывают дни такие:
Под плотным снегом отдыхает луг,
Шумят деревья весело-сухие,
И теплый ветер нежен и упруг.
И легкости своей дивится тело,
И дома своего не узнаешь,
А песню ту, что прежде надоела,
Как новую, с волнением поешь.

Под крышей промерзшей пустого жилья
Я мертвенных дней не считаю,
Читаю посланья Апостолов я,
Слова Псалмопевца читаю.
Но звезды синеют, но иней пушист,
И каждая встреча чудесней,
А в Библии красный кленовый лист
Заложен на Песни Песней…

Перемирие, которое в связи с войной заключили Ахматова и Гумилев, длилось, увы, не более года. Первой нарушила данное мужу слово («будем вместе, милый, вместе») Анна Андреевна. Она вдруг безоглядно влюбилась. И не слегка, как бывало в пору головокружительных поэтических триумфов, когда уставала считать своих «пленников», а слишком. В Бориса Васильевича Анрепа, давнего, с гимназических лет, приятеля Николая Владимировича Недоброво. Он их и представил друг другу, сначала заочно (отослав Борису «Четки»), а потом и очно.

С Борисом Васильевичем Анрепом Анна Андреевна познакомилась в доме Николая Владимировича Недоброво, в Царском Селе в 1915 году; дня не запомнила, но то, что случилось это Великим Постом, помнила до старости. Явление заморского гостя (Анреп жил в Англии) совпало с выходом в свет ее поэмы «У самого моря», и Ахматова вообразила, что в поэме о любви дикой девочки к царевичу, который должен приплыть к ней из-за десяти морей, она предсказала себе и эту безответную любовь, и ту роковую встречу. Анрепу посвящено большинство стихотворений Ахматовой, созданных в период с 1915 по 1921 год. Стихи к «царевичу» составляют основу двух ее книг: «Белая стая» (сентябрь 1917) и «Подорожник» (апрель 1921).

Борису Анрепу подарена и «Песенка». Ахматова посвящала Анрепу стихи и позже. «Песенка» – единственный в ее поэзии акростих. В отличие от Гумилева, Анна Андреевна не жаловала этот искусственный, салонный жанр.

Бывало, я с утра молчу
О том, что сон мне пел.
Румяной розе и лучу
И мне – один удел.
С покатых гор ползут снега,
А я белей, чем снег,
Но сладко снятся берега
Разливных мутных рек.
Еловой рощи свежий шум
Покойнее рассветных дум.

Борис Васильевич Анреп, правовед по образованию, увлекся живописью и, чтобы переменить судьбу, в 1908 году уехал из Петербурга в Париж, на постоянное жительство. Овладев секретами византийских мозаик, стал профессиональным художником. Добился признания, а со временем и крупных заказов. Писал Анреп и стихи, правда, весьма топорные, умом не блистал, зато умел значительно молчать, не скупясь тратил командировочные червонцы и на лихачей, и на рестораны. Необычайно высоким ростом, жизнерадостностью, неистребимым донжуанством, странной смесью беззаботной отваги и практичности Борис Васильевич фон Анреп напоминал Анне отца, такого, каким Андрей Антонович Горенко был в ее ранние детские годы.

Голубя ко мне не присылай,
Писем беспокойных не пиши,
Ветром мартовским в лицо не вей.
Я вошла вчера в зеленый рай,
Где покой для тела и души.
Под шатром тенистых тополей.

И отсюда вижу городок,
Будки и казармы у дворца,
Надо льдом китайский желтый мост.
Третий час меня ты ждешь – продрог,
А уйти не можешь от крыльца
И дивишься, сколько новых звезд.

Серой белкой прыгну на ольху,
Ласочкой пугливой пробегу,
Лебедью тебя я стану звать,
Чтоб не страшно было жениху
В голубом кружащемся снегу
Мертвую невесту поджидать.

Так раненого журавля
Зовут другие: курлы, курлы!
Когда осенние поля
И рыхлы, и теплы…

И я, больная, слышу зов,
Шум крыльев золотых
Из плотных низких облаков
И зарослей густых:

«Пора лететь, пора лететь
Над полем и рекой,
Ведь ты уже не можешь петь
И слезы со щеки стереть
Ослабнувшей рукой».

Я знала, я снюсь тебе,
Оттого не могла заснуть.
Мутный фонарь голубел
И мне указывал путь.

Ты видел царицын сад,
Затейливый белый дворец
И черный узор оград
У каменных гулких крылец.

Ты шел, не зная пути,
И думал: «Скорей, скорей,
О, только б ее найти,
Не проснуться до встречи с ней».

А сторож у красных ворот
Окликнул тебя: «Куда!»
Хрустел и ломался лед,
Под ногами чернела вода.

«Это озеро, – думал ты, —
На озере есть островок…»
И вдруг из темноты
Поглядел голубой огонек.

В жестком свете скудного дня
Проснувшись, ты застонал
И в первый раз меня
По имени громко назвал.

Я улыбаться перестала,
Морозный ветер губы студит,
Одной надеждой меньше стало,
Одною песней больше будет.
И эту песню я невольно
Отдам на смех и поруганье,
Затем, что нестерпимо больно
Душе любовное молчанье.

Из памяти твоей я выну этот день,
Чтоб спрашивал твой взор беспомощно-туманный:
Где видел я персидскую сирень,
И ласточек, и домик деревянный?

О, как ты часто будешь вспоминать
Внезапную тоску неназванных желаний
И в городах задумчивых искать
Ту улицу, которой нет на плане!

При виде каждого случайного письма,
При звуке голоса за приоткрытой дверью
Ты будешь думать: «Вот она сама
Пришла на помощь моему неверью».

Есть в близости людей заветная черта,
Ее не перейти влюбленности и страсти, —
Пусть в жуткой тишине сливаются уста
И сердце рвется от любви на части.

И дружба здесь бессильна, и года
Высокого и огненного счастья,
Когда душа свободна и чужда
Медлительной истоме сладострастья.

Стремящиеся к ней безумны, а ее
Достигшие – поражены тоскою…
Теперь ты понял, отчего мое
Не бьется сердце под твоей рукою.

Долго шел через поля и села,
Шел и спрашивал людей:
«Где она, где свет веселый
Серых звезд – ее очей?

Ведь настали, тускло пламенея,
Дни последние весны.
Все мне чаще снится, все нежнее
Мне о ней бывают сны!»

И пришел в наш град угрюмый
В предвечерний тихий час,
О Венеции подумал
И о Лондоне зараз.

Стал у церкви темной и высокой
На гранит блестящих ступеней
И молил о наступленьи срока
Встречи с первой радостью своей.

А над смуглым золотом престола
Разгорался Божий сад лучей:
«Здесь она, здесь свет веселый
Серых звезд – ее очей».

источник

ТОТ АВГУСТ, КАК ЖЕЛТОЕ ПЛАМЯ

Марк Шагал. На носилках. 1914 г.

Пахнет гарью. Четыре недели

Торф сухой по болотам горит.

Даже птицы сегодня не пели,

Стало солнце немилостью Божьей,

Дождик с Пасхи полей не кропил.

Приходил одноногий прохожий

«Сроки страшные близятся. Скоро

Станет тесно от свежих могил.

Ждите глада, и труса, и мора,

И затменья небесных светил.

Только нашей земли не разделит

Богородица белый расстелет

Над скорбями великими плат».

Можжевельника запах сладкий

Над ребятами стонут солдатки,

Вдовий плач по деревне звенит.

Не напрасно молебны служились,

Красной влагой тепло окропились

«Ранят тело твое пресвятое,

Мечут жребий о ризах твоих».

День начала первой мировой войны Анна Ахматова запомнила на всю жизнь

Мы на сто лет состарились, и это

Тогда случилось в час один:

Короткое уже кончалось лето,

Дымилось тело вспаханных равнин.

Вдруг запестрела тихая дорога,

Плач полетел, серебряно звеня…

Закрыв лицо, я умоляла Бога

До первой битвы умертвить меня.

Из памяти, как груз отныне лишний,

Исчезли тени песен и страстей.

Ей – опустевшей – приказал Всевышний

Стать страшной книгой грозовых вестей.

Ммориальная ахматовская комната в слепневском доме, открытая в июне 1987 года. (Дом перевезен в село Гарадищи в 1935 г.)

В слепневском доме стоял плач. Анна Ивановна, рыдая, убеждала сына: Коля как главный кормилец в семье и к тому же белобилетник, медицинской комиссией от мобилизации освобожденный, не должен идти на войну, а Николай твердил, что запишется добровольцем. Левушка, испуганный, почему все плачут – и баба Аня, и мама Аня, и тетя Саша, жался к отцу: Николай Степанович держался так, как будто ничего не произошло. Через неделю, неделю отсрочки Анна Ивановна с помощью внука выплакала-таки у сына, молодые Гумилевы уехали. Николай Степанович, проявив чудеса изобретательности (в первые дни войны освобожденных медкомиссией еще браковали), поступил добровольцем и именно туда, куда хотел: рядовым в лейб-гвардии Уланский полк.

Первый год войны сблизил супругов Гумилевых. Анна Андреевна писала мужу на фронт ласковые письма. А также стихи, обещая:

Будем вместе, милый, вместе,

Где венчались мы – не помним,

В белых крыльях приносить.

Страшный год и страшный город.

А. Ахматова и Н. Гумилев с сыном Львом. 1915 г.

Она даже проводила мужа до Новгорода, где был расквартирован Уланский полк.

Пустых небес прозрачное стекло,

Большой тюрьмы белесое строенье

И хода крестного торжественное пенье

Над Волховом, синеющим светло.

Сентябрьский вихрь, листы с березы свеяв,

Кричит и мечется среди ветвей,

А город помнит о судьбе своей:

Здесь Марфа правила и правил Аракчеев.

Был он ревнивым, тревожным и нежным,

Как Божие солнце, меня любил,

А чтобы она не запела о прежнем,

Промолвил, войдя на закате в светлицу:

«Люби меня, смейся, пиши стихи!»

И я закопала веселую птицу

За круглым колодцем у старой ольхи.

Ему обещала, что плакать не буду,

Но каменным сделалось сердце мое,

И кажется мне, что всегда и повсюду

Услышу я сладостный голос ее.

С нашей жизни беспечальной

Глаз не сводит потемневших.

Тонкий воздух, свежий ветер

Слдат и его жена. 1914 г. Рис. Марка Шагала.

В свою подругу влюбленный,

Вечерний звон у стен монастыря,

Как некий благовест самой природы…

И бледный лик в померкнувшие воды

Над дальним лугом белые челны

Нездешние сопровождают тени…

Час горьких дум, о, час разуверений

При свете возникающей луны!

Н. Гончарова. Град обреченный. 1914 г. Литография из серии «Мистические образы войны».

Покинув рощи родины священной

И дом, где Муза Плача изнывала,

На низком острове, который, словно плот,

Остановился в пышной невской дельте.

О, зимние таинственные дни,

И милый труд, и легкая усталость,

И розы в умывальном кувшине!

Был переулок снежным и недлинным.

И против двери к нам стеной алтарной

Воздвигнут храм Святой Екатерины.

Как рано я из дома выходила,

И часто по нетронутому снегу

Свои следы вчерашние напрасно

На бледной, чистой пелене ища,

И вдоль реки, где шхуны, как голубки,

Друг к другу нежно, нежно прижимаясь,

О сером взморье до весны тоскуют, —

Я подходила к старому мосту.

Там комната, похожая на клетку,

Под самой крышей в грузном, шумном доме,

Где он, как чиж, свистал перед мольбертом

И жаловался весело, и грустно

О радости небывшей говорил.

Как в зеркало, глядела я тревожно

На серый холст, и с каждою неделей

Все горше и страннее было сходство

Мое с моим изображеньем новым.

Теперь не знаю, где художник милый,

С которым я из голубой мансарды

Через окно на крышу выходила

И по карнизу шла над смертной бездной,

Чтоб видеть снег, Неву и облака, —

Но чувствую, что Музы наши дружны

Беспечной и пленительною дружбой,

Как девушки, не знавшие любви.

Эти встречи всегда оставляли

Пока Гумилев был жив, Анна Андреевна считала, что причина их вечного противоборства – психологическая несовместимость, помноженная на ее трудный характер. С годами она поняла, что «сокрытым двигателем» семейных конфликтов было ее стремление отстоять свою индивидуальность – не женскую, поэтическую

…Как я теперь думаю, весь мой протест в этом деле был инстинктивное желание сохранить себя, свой путь в искусстве, свою индивидуальность. Действитель поразительно, как девочка, 10 л находившаяся в непосредственной близости от такого властного человека и поэта (Гумилева. – А. М.), наложившего свою печать на несколько поколений молодых, ни на минуту не поддалась его влиянию.

Анна Ахматова, Из «Записных книжек»

Жил с детьми в избушке темной

Младший сын был ростом с пальчик, —

Спи, мой тихий, спи, мой мальчик,

Будешь, милый, к маме в гости

Так что взрослым не догнать,

Будешь крест мой узнавать.

Думали: нищие мы, нету у нас ничего,

А как стали одно за другим терять,

Так, что сделался каждый день

О великой щедрости Божьей

Да о нашем бывшем богатстве[19].

12 апреля 1915, Петербург, Троицкий мост

Дай мне горькие годы недуга,

И таинственный песенный дар —

Так молюсь за Твоей литургией

После стольких томительных дней,

Чтобы туча над темной Россией

Стала облаком в славе лучей.

11 мая 1915 (Духов день), Петербург, Троицкий мост

Господь немилостив к жнецам и садоводам.

И, прежде небо отражавшим, водам

В подводном царстве и луга, и нивы,

А струи вольные поют, поют,

На взбухших ветках лопаются сливы,

И сквозь густую водяную сетку

Притихший парк, китайскую беседку

Прям и сед, лежит на лавке,

Так же влево пламя клонит

Тот август, как желтое пламя,

Тот август поднялся над нами,

Из тихой Карельской земли

Что сталось с нашей столицей,

Кто солнце на землю низвел?

Стал город пышных смотров,

В таинственном Летнем саду.

И брат мне сказал: «Настали

Ковыли приволжских степей.

Перед весной бывают дни такие:

Под плотным снегом отдыхает луг,

Шумят деревья весело-сухие,

И теплый ветер нежен и упруг.

И легкости своей дивится тело,

А песню ту, что прежде надоела,

Как новую, с волнением поешь.

Под крышей промерзшей пустого жилья

Я мертвенных дней не считаю,

Читаю посланья Апостолов я,

Но звезды синеют, но иней пушист,

И каждая встреча чудесней, —

А в Библии красный кленовый лист

Пламя над берегом В те дни началась эпопея Малой земли.Высадившись в тылу врага, горстка черноморцев «заявила о себе», как выразился Алексеев, «столь громко», что о ней сразу заговорила страна.Им было туго… Очень туго…Военный совет 18-й армии выступил с обращением к

Глава 4 СИРЕНЕВОЕ И ЖЕЛТОЕ Жизнь набирала обороты. Казалось, 1982 год был не слишком «урожайным» для Натальи Гундаревой – в театре она играла старые спектакли, от присылаемых ей киносценариев часто отказывалась, но популярность актрисы стала уже очень велика. Ее приглашали

Пламя Варшавы Уже несколько дней бомбовыми ударами поддерживаем пехоту, но по всему видно, что наше наступление выдыхается. Все яростней контратаки противника, все медленнее темп продвижения наших войск. Штабисты поговаривают о том, что передовым частям, возможно,

11. Сквозь пламя Ландыши обычно цветут в мае. А в тот год весна запоздала. И лето началось с холодов. Но девушки шили белые платья, молодые люди утюжили белые брюки. Белый цвет был самым модным. Утром Таня Чудакова с теткой Натальей (так она называла свою любимую тетю Наталью

«Всё желтое становится желтей…» Всё желтое становится желтей, И радуга семь раз желта над нами, И россыпь драгоценных желудей Все копит дуб и нежит меж корнями. Всё — в паутине, весело смотреть, Как бьется в ней природа пред зимою. Счастлив рыбак, который эту

IX. ПЛАМЯ «И так народ посполитий на Украине, послишавши о знесенню войск коронних и гетманов, зараз почали ся купити в полки, не только тие, которие козаками бывали, але кто и негди козацтва не знал»[81].В этих словах летописца хорошо передано настроение, охватившее все

ПЛАМЯ …Над тушильной башней облака,Словно пух от белых лебедей.Над заводомВялый пар и буйный дым,Полной грудью дышит коксохим.Год тридцатыйПомню до сих пор:Надрывал «козлами» свои плечи,Котлован копал,ОгнеупорПоднимал для кладки первой печи.О былом забыть не

ЗАВЕЩАННОЕ ПЛАМЯ Растаяли снега. Зазеленели дубравы Тригорского и Михайловского. Легче стало отлучаться из поселка подальше, бывать в лесу. Деятельность подпольщиков группы Виктора Дорофеева с приходом весны оживилась.Как-то за неизменной игрой в карты Дорофеев

Желтое издание с человеческим лицом Среди немногих раритетов в моей библиотеке хранится небольшая брошюра, вот ее данные:И. Голомшток, А. Синявский. Пикассо. Москва: Издательство «Знание» Всесоюзного Общества по Распространению Политических и Научных Знаний, 1960. Цена 1 р.

Желтое кресло Мои нэцке — тигр, заяц, хурма — обосновались в кабинете Шарля, где он наконец дописывает книгу о Дюрере. Эта комната подробно описана в адресованном Шарлю восторженном письме молодого поэта Жюля Лафорга: Каждая строчка Вашей великолепной книги вызвала у

Желтое / золотое / красное Я лечу из Одессы домой. Этот год опустошил меня. Точнее, не один год: я уже почти два года изучаю пометки на полях книг, письма, которые использовались как книжные закладки, фотографии родственников XIX века, различные одесские грамоты, конверты из

Пламя В измятом холщовом пакете я получил наконец письмо. Часть пакета была залита дождем или волною. Почти полгода я ожидал это письмо. Пока шло мое. Пока шел ответ. Ответ, вероятно, был задержан ледоходом и весенней распутицей. Да и мог ли я ожидать ранее ответа на мои

Через Желтое море в Японию В Дайрене Артем задерживаться не предполагал. Каковы были его дальнейшие планы, отличались ли они какой-либо определенностью или нет? Об этом легко судить по отрывку письма из Дайрена. (Письмо это написано 15 ноября 1910 года, адресат — Е. Ф.

Пламя Песок. Как же я рад, что иду по нему исключительно ради развлечения. Мои ступни погружаются в него, и с каждым шагом вверх я чуть-чуть сползаю вниз. Я чувствую, как под моими пальцами проминается земля. Она не такая теплая, как тогда, в Поющих дюнах Дуньхуана. Правда,

источник

Анна Андреевна Ахма́това (в девичестве — Го́ренко , по первому мужу Горенко-Гумилёва , после развода взяла фамилию Ахматова , по второму мужу Ахматова-Шилейко , после развода Ахматова ) 11 (23) июня 1889 , Одесса , — 5 марта 1966 , Домодедово , Московская область ) — русская поэтесса, переводчица и литературовед, одна из наиболее значимых фигур русской литературы XX века.

Читайте также:  При раке поджелудочной какие анализы

Утешение
Вестей от него не получишь больше,
Не услышишь ты про него.
В объятой пожарами, скорбной Польше
Не найдешь могилы его.
Пусть дух твой станет тих и покоен,
Уже не будет потерь,
Он Божьего воинства новый воин,
О нем не грусти теперь.
И плакать грешно, и грешно томиться
В милом, родном дому.
Подумай, ты можешь теперь молиться
Заступнику своему.
(1914)

Anna Achmatowa
POCIECHA
Już nigdy więcej nie usłyszysz o nim,
Nie nadejdzie list ani wieść,
W tym pożarze, w którym Polska płonie,
Jego grób spopieli się też.
Niech twoja dusza zatem się nie trwoży,
Nie będzie już strat i trosk,
On służy teraz w pułku gwardii Bożej,
W zastępach niebiańskich wojsk.
Nie kalaj smutkiem domu rodzinnego,
Grzechem jest płacz i ból,
Orędownika w niebie masz – do niego,
A nie za niego się módl.
(1914)

ИЮЛЬ 1914
1
Пахнет гарью. Четыре недели
Торф сухой по болотам горит.
Даже птицы сегодня не пели,
И осина уже не дрожит.

Стало солнце немилостью Божьей,
Дождик с Пасхи полей не кропил.
Приходил одноногий прохожий
И один на дворе говорил:

«Сроки страшные близятся. Скоро
Станет тесно от свежих могил.
Ждите глада, и труса, и мора,
И затменья небесных светил.

Только нашей земли не разделит
На потеху себе супостат:
Богородица белый расстелет
Над скорбями великими плат».
2
Можжевельника запах сладкий
От горящих лесов летит.
Над ребятами стонут солдатки,
Вдовий плач по деревне звенит.

Не напрасно молебны служились,
О дожде тосковала земля:
Красной влагой тепло окропились
Затоптанные поля.

Низко, низко небо пустое,
И голос молящего тих:
«Ранят тело твое пресвятое,
Мечут жребий о ризах твоих».
1914

Анна Ахматова
МОЛИТВА
Дай мне горькие годы недуга,
Задыханья, бессонницу, жар,
Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар —
Так молюсь за Твоей литургией
После стольких томительных дней,
Чтобы туча над темной Россией
Стала облаком в славе лучей.
1915

«ТОТ АВГУСТ, КАК ЖЕЛТОЕ ПЛАМЯ. »
Тот август, как желтое пламя,
Пробившееся сквозь дым,
Тот август поднялся над нами,
Как огненный серафим.

И в город печали и гнева
Из тихой Корельской земли
Мы двое — воин и дева —
Студеным утром вошли.

Что сталось с нашей столицей,
Кто солнце на землю низвел?
Казался летящей птицей
На штандарте черный орел.

На дикий лагерь похожим
Стал город пышных смотров,
Слепило глаза прохожим
Сверканье пик и штыков.

И серые пушки гремели
На Троицком гулком мосту,
А липы еще зеленели
В таинственном Летнем саду.

И брат мне сказал: «Настали
Для меня великие дни.
Теперь ты наши печали
И радость одна храни».

Как будто ключи оставил
Хозяйке усадьбы своей,
А ветер восточный славил
Ковыли приволжских степей.
1915

«В последний год, когда столица наша. »
В последний год, когда столица наша
Первоначальное носила имя
И до войны великой оставалось
Еще полгода, совершилось то,
О чем должна я кратко и правдиво
В повестовавании моем сказать,
И в этом помешать мне может только
Та, что в дома всегда без спроса входит
И белым закрывает зеркала.
Иль тот, кто за море от нас уехал
И строго, строго плакать запретил.
1916

Памяти 19 июля 1914
Мы на сто лет состарились, и это
Тогда случилось в час один:
Короткое уже кончалось лето,
Дымилось тело вспаханных равнин.

Вдруг запестрела тихая дорога,
Плач полетел, серебряно звеня.
Закрыв лицо, я умоляла Бога
До первой битвы умертвить меня.

Из памяти, как груз отныне лишний,
Исчезли тени песен и страстей.
Ей — опустевшей — приказал Всевышний
Стать страшной книгой грозовых вестей.
1916

***
Не бывать тебе в живых,
Со снегу не встать.
Двадцать восемь штыковых,
Огнестрельных пять.
Горькую обновушку
Другу шила я.
Любит, любит кровушку
Русская земля.
16 августа 1921 (вагон)

***
О нет, я не тебя любила,
Палима сладостным огнем,
Так объясни, какая сила
В печальном имени твоем.

Передо мною как колени
Ты стал, как будто ждал венца,
И смертные коснулись тени
Спокойно юного лица.

И ты ушел. Не за победой,
За смертью. Ночи глубоки!
О, ангел мой, не знай, не ведай
Моей теперешней тоски.

Но если белым солнцем рая
В лесу осветится тропа,
Но если птица полевая
Взлетит с колючего снопа,

Я знаю: это ты, убитый,
Мне хочешь рассказать о том,
И снова вижу холм изрытый
Над окровавленным Днестром.

Забуду дни любви и славы,
Забуду молодость мою,
Душа темна, пути лукавы,
Но образ твой, твой подвиг правый
До часа смерти сохраню.

С уважением
АВТОРЫ ПРОЕКТА
Дмитрий Борисов, Россия, Тольятти
Михал Б. Ягелло. Польша, Лодзь

источник

Понравилось! >>>>>

Очень интересно >>>>>

Всего прочнее на земле печаль.

Творческая судьба Анны Ахматовой сложилась так, что только пять ее поэтических книг – «Вечер» (1912), «Четки» (1914), «Белая стая» (1917), «Подорожник» (1921) и «Anno Domini» (в двух редакциях 1921-го и 1922–1923 гг.) составлены ею самой. В течение последующих двух лет ахматовские стихи изредка еще появлялись в периодике, но в 1925-м, после очередного Идеологического Совещания, на котором, по выражению самой Анны Андреевны, она была приговорена к «гражданской смерти», ее перестали печатать. Лишь через пятнадцать лет, в 1940-м, почти чудом прорвался к читателям томик избранных произведений, и выбирала уже не Ахматова, а составитель. Правда, Анне Андреевне все-таки удалось включить в это издание в виде одного из разделов фрагменты из рукописного «Тростника», шестой своей книги, которую собственноручно составила в конце 30-х годов. И все-таки в целом сборник 1940 года с безличным названием «Из шести книг», как и все остальные прижизненные избранные, включая и знаменитый «Бег времени» (1965), авторской воли не выражали. Согласно легенде, инициатором этого чуда был сам Сталин. Увидев, что его дочь Светлана переписывает в тетрадь стихи Ахматовой, он якобы спросил у кого-то из людей своей свиты: почему же Ахматову не издают. Действительно, в последний предвоенный год в творческой жизни Ахматовой наметился некоторый перелом к лучшему: кроме сборника «Из шести книг», – еще и несколько публикаций в журнале «Ленинград». Анна Андреевна верила в эту легенду, считала даже, что своим спасением, тем, что ее вывезли из блокадного города осенью 1941-го на военном самолете, она также обязана Сталину. На самом деле, решение об эвакуации Ахматовой и Зощенко подписано Александром Фадеевым и, видимо, по настойчивой просьбе Алексея Толстого: красный граф был прожженным циником, но Анну Андреевну и Николая Гумилева знал и любил с юности и никогда об этом не забывал… Толстой, похоже, поспособствовал выходу и ташкентского сборника Ахматовой в 1943 году, что, впрочем, было ему совсем не трудно, так как это произошло после публикации в «Правде» ее стихотворения «Мужество»… В том, что именно автор «Петра Первого», пусть и не слишком, а слегка защищал Ахматову, подтверждает и такой факт: после его смерти в 1944 году ей уже никто не смог помочь, ни Николай Тихонов, ни Константин Федин, ни Алексей Сурков, несмотря на все свои немалые литературные чины…

В настоящее издание включены тексты первых пяти книг Анны Ахматовой, в той редакции и в том порядке, в каком они впервые увидели свет. Правда, из «Четок» исключен раздел из книги «Вечер», а в сборник «Anno Domini» не включен «Подорожник». Тем не менее у читателя есть возможность самому восполнить этот технический пробел, поскольку в приложении к «Четкам» и «Anno Domini» приведен список перепечаток из предшествующих им «Вечера» и «Подорожника».

Первые четыре сборника – «Вечер», «Четки», «Белая стая» и «Подорожник» публикуются по первому изданию, «Anno Domini» – по второму, более полному, берлинскому, отпечатанному в октябре 1922-го, но вышедшему с пометкой: 1923. Все остальные тексты следуют в хронологическом порядке, без учета тех тонких связей и сцеплений, в каких они существуют в авторских «самиздатовских» планах: до самой смерти Анна Ахматова продолжала и писать стихи, и складывать их в циклы и книги, все еще надеясь, что сможет выйти к своему читателю не только с главными стихами, которые неизменно застревали в вязкой тине советской цензуры, но и с книгами стихов. Как и многие поэты Серебряного века, она была убеждена, что между лирическими пьесами, объединенными лишь временем их написания, и авторской книгой стихов – «дьявольская разница». Первая попытка издать эти предполагаемые книги уже сделана – в четвертом томе собрания сочинений А. А. Ахматовой, выходящем в издательстве «Эллис Лак» (составление, подготовка текста, комментарии, статьи Н. В. Королевой).

В нашем издании, рассчитанном на массового читателя, при выборе текстов для второй части сборника предпочтение отдано тем произведениям, какие Анна Ахматова считала лучшими.

Первый сборник Анны Ахматовой «Вечер» вышел в самом начале марта 1912 года, в Петербурге, в акмеистском издательстве «Цех поэтов». Чтобы издать 300 экземпляров этой тоненькой книжечки, муж Анны Ахматовой, он же глава издательства, поэт и критик Николай Степанович Гумилев выложил из собственного кармана сто рублей. Почти одновременно в том же издательстве, в типовом оформлении, появились еще два сборника членов «Цеха поэтов» – «Дикая порфира» Михаила Зенкевича и «Скифские черепки» Елизаветы Кузьминой-Караваевой. Наибольший интерес профессиональной критики вызвали стихи М. Зенкевича, однако читатели решили иначе… Читательскому успеху «Вечера» предшествовали «триумфы» юной Ахматовой на крохотной эстраде литературного кабаре «Бродячая собака», открытие которого учредители приурочили к проводам 1911 года. Художник Юрий Анненков, автор нескольких портретов молодой Ахматовой, вспоминая на склоне лет облик своей модели и ее выступления на сцене «Интимного театра» (официальное название «Бродячей собаки»: «Художественное общество Интимного театра»), писал: «Анна Ахматова, застенчивая и элегантно-небрежная красавица, со своей „незавитой челкой“, прикрывавшей лоб, и с редкостной грацией полу-движений и полу-жестов, – читала, почти напевая, свои ранние стихи. Я не помню никого другого, кто владел бы таким умением и такой музыкальной тонкостью чтения…». Воспоминаний Анненкова Анна Андреевна не успела прочесть, «Дневник моих встреч» вышел в год смерти Ахматовой, в одном из нью-йоркских издательств, однако ее собственный автопортрет той же самой поры – стихотворение «Рисунок на книге стихов» (1958) – кажется репликой именно на эту мемуарную книгу:

источник

Анна Ахматова и Сергей Есенин

В ахматоведении, с лёгкой руки её биографов (Лукницкий, Чуковская), утвердилась легенда о том, что, якобы, Анна Ахматова неизменно скептически относилась к Сергею Есенину как к поэту, и ставила его совсем в иной ряд, нежели тех поэтов, к которым она причисляла себя (Анненский, Блок, Мандельштам, Гумилёв, Пастернак, Цветаева).

Но вина тут наша общая: как часто, не вчитываясь в стихи, мы предпочитаем верить случайным высказываниям поэта, на лету подхваченным его биографами! Анна Ахматова — что греха таить — бывала нередко и пристрастной, и несправедливой, да и разным людям нередко говорила разное. И, бывало, даже под сурдинку разогревала страсти, подыгрывая развесившей уши собеседнице. Свидетельством тому служат многие записи Лидии Чуковской в её обширных «Записках». Дабы не утомлять читателя, достаточно, впрочем, привести и одну:

Мы сели на скамеечку, залитую солнцем. Перед нами — две березы, и белые стволы освещены так ярко, что больно смотреть.

— Вы вчера с неодобрением отозвались о Есенине, — сказала мне Анна Андреевна. — А Осмёркин его любит. Он огорчился. Нет, я этого не понимаю. Я только что его перечла. Очень плохо, очень однообразно, и напомнило мне нэповскую квартиру: ещё висят иконы, но уже тесно, и кто-то пьёт и изливает свои чувства в присутствии посторонних. Да, вы правы: всё время — последняя пьяная правда, всё переливается через край, хотя и переливаться-то собственно нечему. Тема одна-единственная — вот и у Браунинга была одна тема, но он ею виртуозно владел, а тут — какая же виртуозность? Впрочем, когда я читаю другие стихи, я думаю, что я к Есенину несправедлива. У них, бедных, и одной темы нет»1.

Содержание записи далеко не однозначно. Во-первых, не надо забывать, что «Записки» Л. К. Чуковской — отнюдь не просто дневники. Это публицистика, и притом публицистика тенденциозная.

По зашифрованным, конспективным отрывкам Лидия Корнеевна десятилетия спустя расшивала канву своих разговоров с Ахматовой, ставя крестики там, где ей это было нужно. Сказанное не умаляет, а лишь объясняет достоинства «Записок». Они и в таком виде служат ценным материалом для истории.

Напомню: речь идёт о сороковом годе — годе поэтического взлёта Анны Ахматовой.

Ещё раз внимательно перечитаем ахматовскую характеристику в ответ на критику Есенина Чуковской: «Да, вы правы: всё время — пьяная последняя правда . Тема одна-единственная — вот и у Браунинга была одна тема, но он виртуозно владел ею, а тут — какая же виртуозность?» Заметим, что Ахматова сравнивает Есенина не с кем-нибудь, а с одним из великих английских поэтов конца XIX века Робертом Браунингом, который был «страстным поклонником гуманистических идей; вера в человека, в его изначальную склонность к добру — источник оптимизма Браунинга»2. А самое главное — какая это «одна-единственная тема» имеется в виду? И у Есенина, и у Браунинга, и у самой Ахматовой — действительно, была «одна, но пламенная страсть», одна тема — тема своего Отечества, у Браунинга — Англии, у Есенина и у Ахматовой — тема России. Негативный оттенок окончательно снимается последними словами Ахматовой: «Впрочем, когда я читаю другие стихи, я думаю, что я к Есенину несправедлива. У них, бедных, и одной темы нет».

Другая, роднящая всех великих поэтов нашего века тема, — это тема свободы. Все они, как умели, выполнили великий завет Пушкина: «Что в мой жестокий век восславил я свободу // И милость к падшим призывал». Характерно, что печатная оценка Ахматовой Есенина дана ею косвенно — устами своего близкого друга и высоко ценимого ею поэта — Осипа Мандельштама: «Когда я что-то неодобрительно говорила о Есенине, Осип возражал, что может простить Есенину что угодно за строку: «Не расстреливал несчастных по темницам»3. Анна Ахматова считала чуть ли не главным признаком всякого великого поэта — дар предвидения; сама она им обладала в избытке. Но и у Есенина этот дар присутствовал, и только теперь, внимательно перечитывая отдельные его произведения («Страну негодяев», например), мы это начинаем понимать. Видимо, Ахматова в конце жизни испытывала нечто вроде неловкости оттого, что не успела, не решилась рассказать о Есенине главное, а не только те колкости, которые с такой готовностью записывала за ней Чуковская. Она не поделилась со своими собеседниками более глубокими чувствами, которые, безусловно, роднили её с великим национальным поэтом. А доверить эти чувства бумаге было совсем не просто — сил оставалось всё меньше, а собственная «канцелярия» всё росла. С большой долей уверенности можно сказать, что если бы не упорство и настойчивость А. П. Ломана, почти заставившего Ахматову продиктовать её воспоминания о Есенине, всей правды мы бы так и не узнали.

Александр Петрович Ломан (1909-1975) не был профессиональным литературоведом, хотя обладал многими дарованиями: всю жизнь переводил, вёл педагогическую работу в области физики. А дилетантство его в области литературоведения, скорее, способствовало сближению с Ахматовой. В последние годы жизни Анна Андреевна с недоверием и осторожностью относилась к профессиональным литературоведам, много натерпевшись от таких асов, как Корней Чуковский или Владимир Орлов и, хотя поддерживала добрые отношения с иными (Жирмунский, Виноградов, Л. Я. Гинзбург), но беседы предпочитала вести с людьми, для которых филология была, скорее, страстью, чем профессией (Г. В. Глёкин — биофизик, М. И. Будыко — специалист в области наук о земле, М. В. Латманизов — доцент Политехнического института и др.). К людям этой же категории принадлежал и А. П. Ломан. А, кроме того, он был одним из «последних царскосёлов», что повышало степень ахматовской доверительности, и бескорыстно любил Есенина. Им написаны о Есенине десятки статей, составлены библиографические указатели, альбомы. Один из лучших есенинских сборников «Словесных рек кипение и шорох…» тоже составлен при самом непосредственном участии А. П. Ломана. Проводя в течение многих лет, наряду с основной педагогической деятельностью, работу по изучению есенинского наследия, А. П. Ломан, однако, даже не состоял в штате сотрудников Пушкинского дома, на страницах печатных изданий которого он (нередко в соавторстве с Н. И. Хомчук) помещал свои есенинские штудии. Может быть, поэтому архив Ломана не сочли нужным сохранить, и многие документы утрачены безвозвратно. Один из экземпляров машинописи книги «Встречи и расставания», куда входит и глава «Анна Ахматова о Сергее Есенине», был подарен А. П. Ломаном 29. 04. 1971 года своему другу, тоже страстному собирателю всего относящегося к Есенину, И. А. Синеокому. Копией этого экземпляра (без вставленных фраз на французском языке, которые мы отмечаем в тексте скобками ) пришлось пользоваться при подготовке данной рукописи к печати. Автографа обнаружить пока не удалось — возможно, он сохранился у кого-нибудь из есениноведов, — буду признателен за дополнения и поправки!

Анна Ахматова о Сергее Есенине

…И в памяти, словно в узорной укладке.
Анна Ахматова

Нет, это не мемуарное эссе и, более того, это не написано Анной Ахматовой и всё же принадлежит ей. Вот как это было:

Декабрь 64-го. Ещё свежи впечатления от поездки в Италию. Премия «Этна Таормина» И, собственно, вначале рассказ об этой поездке. А ещё о неоакмеизме в Италии, Франции, в новой поэзии. «Акме» — высшая ступень, «нео» — новый. Новая высшая ступень поэзии в её ощущении Мира — зримом, вещном, живом, многоцветном, многоплановом, в филигранном языке, бриллиантовом его блеске, в ощущении жизни, и не только ощущении, но и в вплавлении поэзии в жизнь, в эпоху, в события в их смене и окраске.

Потом экскурс в 20-е годы. Соляной городок. Студия Ходотова. Дом литераторов. И там, и там чтение стихов и споры. В те годы много спорили. Чтобы напомнить —

Читайте также:  Мочекаменная болезнь какие анализы сдавать

Мерный в море плеск —
Шумов арабеск.
Переливы дали.
Дали — звали.

Поэтесса рассматривала портрет Сергея Есенина работы акмеиста Цеха поэтов Владимира Юнгера. Всплыл год 15-й.

Категорический отказ писать воспоминания. На столике в этой комнате, будуаре и рабочем кабинете сразу, на улице Ленина Петроградской стороны, наброски переводов. Они ждут. Их ждут. Ждёт и «итоговая» книга.

Остаётся рассказ. Разрешено записывать. Это уже хорошо! Весна 65-го. Прослушаны записи. Одобрены. Разрешено из просмотренного опубликовать кусочки. «Нева», июньский номер журнала4. Статья просмотрена.

Осень 65-го. Фотокопия рождественского номера «Биржевых ведомостей». Томик стихов Есенина. Год 15-й ожил.

— Нет, нет. Эти «Воспоминания» я только прочту. Они, пожалуй, не нужны в «Беге времени»5.

Тот август, как жёлтое пламя,
Пробившееся сквозь дым.
Тот август поднялся над нами,
Как огненный серафим.

И в город печали и гнева
Из тихой Корельской земли
Мы двое, воин и дева,
Холодным утром пришли.

На дикий лагерь похожим
Стал город пышных смотров,
Слепило глаза прохожих
Сверканье пик и штыков.

И серые пушки гремели
На Троицком гулком мосту,
И липы ещё зеленели
В таинственном Летнем саду.

Что сталось с нашей столицей,
Кто солнце на землю низвел?
Казался летящей птицей
В штандарте чёрный орёл.

И брат мне сказал: «Настали
Мои великие дни,
Теперь ты наши печали
И радость одна храни!»

Как будто ключи оставил
Хозяйке усадьбы своей,
А ветер восточный славил
Ковыли приволжских степей.

— Да, ключи были оставлены. И радость, и горе я хранила одна.

Потом просматривались публикации в «Биржевых ведомостях». Отчеркивались строки и строфы. Два-три слова о каждой.

23 февраля 66-го. В этот вечер рассказ был закончен. Сомнение, — а нужно ли говорить о «Встречах и расставаниях»? Впрочем, вспоминать — удел жизни, равный веку. Нам в послужной список год за два. Мы двух эпох свидетели, на границе которых Октябрь 17-го, ускоривший бег времени.

Это Анна Ахматова написала в 57-м6:

Умолк вчера неповторимый голос
И нас покинул собеседник рощ.
Он превратился в жизнь дающий колос
Или в тончайший, им воспетый дождь.
И все цветы, что только есть на свете,
Навстречу этой смерти расцвели.
Но сразу стало тихо на планете,
Носящей имя скромное… Земли.

3-го марта 66-го. Поэтесса Анна Андреевна Ахматова в Кэмбридже — в докторской мантии. Она почётный доктор. Но почему-то походка ускоренная. Да, скорей в Россию. «Бег времени».

Но, показывая фотографии, молодо и задорно:

— Я была полпредом нашей новой поэзии!

Потом просмотр, или, вернее, прослушивание записей. Но вечер короткий — завтра в Москву7.

— Всё верно, и всё же вот вернусь и просмотрю ещё раз Ваши записи. Да, сама я не собралась бы написать об этом.

Но «просмотреть ещё раз» было не суждено. Бег времени оборвался.

Ушёл ПОЭТ — а это всегда катастрофа. Не знал я, да и не мог знать, насколько ещё было много жизни и поэтического потенциала высокого напряжения, не знал, что тот вечер последний.

Анна Ахматова ушла навсегда, до последнего мгновения оставаясь бойцом боевой советской поэзии.

Не знал я, что через несколько дней буду стоять в Комарове перед её последним пристанищем, и только сознание, что её поэзия с нами, смягчает боль утраты. ЕЁ поэзия с городом на Неве:

Разлучение наше мнимо:
Я с тобою неразлучима,
Тень моя на стенах твоих.

Ещё через неделю. Поезд из Москвы в Ленинград. На руках бесценный груз для вечного хранения в Пушкинском Доме. Гипсовый слепок, сохранивший и в смерти одухотворённое лицо. И от пряди волос, захваченной гипсом, груз стопудовый.

И остались записанными ненаписанные воспоминания о «Встречах и расставаниях».

Сергей Есенин

Есть три эпохи у воспоминаний,
И первая — как бы вчерашний день.
Анна Ахматова

В тревожные годы первой мировой войны я, живя в Царском Селе, редко бывала в Петрограде и, право, меня не очень волновали «мировые события», слишком было много личного… Я жила в зачаровавшем меня мире поэзии. Писалось легко, хоть сердце часто было тревожным. Спасение от этих тревог находила в непрерывной песне о любви. Было уже прожито четверть века, и я говорила себе — «старуха», но разве сердцу прикажешь молчать. Увлечена была акмеизмом, а это значит, что каждый поэтический образ у меня должен быть реально ощутимым, ясным, а язык кристально чист; герой чуть-чуть выше других и, может быть, чуть-чуть над другими, он совершенно реальный и в то же время не такой, которым можно любоваться и идти за ним и, как он, минуя суету сует.

Вот сейчас, глядя на этот портрет8, я невольно вспоминаю те, теперь уж далёкие времена. Именно ТАКИМ приезжал ЕСЕНИН ко мне в Царское Село в рождественские дни 1915 года. Видимо, это было на второй или третий день Рождества, потому что он привёз с собой рождественский номер «Биржевых ведомостей». Немного застенчивый, беленький, кудрявый, голубоглазый и донельзя наивный, Есенин весь сиял, показывая газету. Я сначала не понимала, чем было вызвано это его «сияние». Помог понять, сам не очень мною понятый, его «вечный спутник» Клюев.

— Как же, высокочтимая Анна Андреевна, — расплываясь в улыбку и топорща моржовые усы, почему-то потупив глазки, проворковал, да, проворковал сей полудьяк, — мой Сереженька здесь со всеми знатными пропечатан, да и я удостоился.

Я невольно заглянула в газету. Действительно, чуть ли не вся наша петроградская «знать», как изволил окрестить широко тогда известных поэтов и писателей Клюев, была представлена в рождественском номере газеты — Леонид Андреев, Ауслендер, Белый, Блок, Брюсов, Бунин, Волошин, Гиппиус, Мережковский, Ремизов, Скиталец, Сологуб, Тренев, Теффи, Шагинян, Щепкина-Куперник, и Есенин, и Клюев. Наш милейший старик Иероним Иеронимович умудрился в один номер газеты, как в Ноев ковчег, собрать всех, даже совершенно несовместимых, не позабыв и себя. Я не попала в эту «антологию» видимо, потому что за несколько дней до этого он опубликовал в той же газете моё «Воспоминание» — «Тот август, как жёлтое пламя…» Но и без меня получился довольно пёстрый букет. Недавно, разыскивая забытые публикации, я просмотрела и эту газету и только сейчас, пятьдесят лет спустя, сделала открытие — в рождественском номере нет ничего рождественского; потом, шла война, а на литературном Парнасе столицы мир и спокойствие, и только нервный Блок туманно горевал «Над Варшавой» да Сологуб вещал:

Огнедышащей грозою,
Непросветны и могучи,
Над твоею головою
Пронеслись, отчизна, тучи…
Враг грозит нам бурей снова,
Мы же вспомним дни былые,
Как могуча и сурова
Ополчилась ты, Россия.

Вместо елочной восковой свечи
Бродят белые прожектора лучи,
Мерцают сизые, стальные мечи,
Вместо елочной восковой свечи.

Зачем-то паясничал Бунин, изображая «Прокаженного»:

Пойду бродить из зала в зал,
Хрустя осколками зеркал,
Копая мусорные груды.
Как падишах, войду в сераль,
Где смешан розовый миндаль
С кровавым деревом Иуды.

Очень мила в своих «Утешениях» Мариэтта Шагинян:

Спят, как детеныши, в нежном цветке семена.
Тьмою зачаты, как света взлелеяны ею.
Держит их чаша, но время придет и она
Тихо раскроется, сонное семя развея.
Сердцу от Бога давно невозбранно цвести.
Что ж, зацветая, боится священной утраты?
Ты, мой цветок, опечаленному возвести:
Счастлив берущий — отдавший блаженен двукратно.

Поучает «Как жить» Иван Рукавишников:

Царство творчества загадка,
Слёзы — грёзы бытия,
Так живи, чтоб в меру гладко,
Скорбно — бурно, горько — сладко,
Протекала жизнь твоя.

Участь людей беспокоит, как всегда, Щепкину-Куперник, и она находит рецепт:

Нам жить тяжело, нам дышать тяжело,
Мы молим о правде, тоскуем о чуде…
Ужель победит непроглядное зло?
О, бедные люди, усталые люди!

Как вешнего солнца живительный свет,
Как воздух целебный прекрасного юга —
Сияет забытый, великий совет:
Любите друг друга, любите друг друга!

Я хорошо представляла себе, как трудно было юноше разобраться в этом смешении имен и каких-то идей, ведь ему было всего двадцать лет и он был, или только казался мне, страшно открытым.

Но я чувствовала, что ему очень хочется прочесть его стихи и попросила прочитать. Он называл меня Анной Андреевной, а как же мне его называть? Так хотелось просто назвать — Сережа, но это противоречило бы всем правилам неписанного этикета, которым мы отгораживали себя от тех, кто не принадлежал к нашей «вере», вере акмеистов, И я упрямо называла его Сергей Александрович.

И он начал читать, держа в одной руке газету, другой жестикулируя, но, видимо от смущения, жесты были угловаты.

Край родной! Поля, как святцы,
Рощи в венчиках иконных,
Я хотел бы затеряться
В зеленях твоих стозвонных.

По меже, на переметке,
Резеда и риза кашки
И вызванивают в чётки
Ивы — кроткие монашки… 9

Услышав слово «чётки», я невольно подумала о своём последнем сборнике стихов «Чётки»; интересно, одно и то же слово, а ведь оно служило разную службу: у него звенят ими ивы — кроткие монашки, а у меня я сама их перебираю, отмеривая вздохи чувств.

Читал он великолепно, хоть и немного громко для моей небольшой комнаты. Те слова, которые, он считал, имеют особое значение, растягивал, и они действительно выделялись.

Я просила ещё читать, и он читал, а Клюев смотрел на него просто влюблёнными глазами, чему-то ухмыляясь. Читая, Есенин был ещё очаровательнее. Иногда он прямо смотрел мне в глаза, и в эти мгновения я чувствовала, что он действительно «всё встречает, всё приемлет», одно тревожило, и эту тревогу за него я так и сохранила, пока он был с нами, тревожила последняя строка «Я пришёл на эту землю, чтоб скорей её покинуть…»

На этом портрете Володя Юнгер удивительно точно передал выражение его глаз. Да, таким я его увидела в первый раз. Я чувствовала его искренность и верила ему, когда он прочёл:

Тебе одной плету венок,
Цветами сыплю стежку серую.
О Русь, покойный уголок,
Тебя люблю, тебе и верую.

Постепенно скованность его уходила, и он доверчиво уже готов был спорить. Оказывается, он знал мои стихи и, прочитав, наизусть несколько отрывков, сказал, что ему нравится — уж очень красивые и «о любви много», только жаль, что много нерусских слов. Это было очень наивно, но откровенно. Я парировала «удар» и сказала, что в его стихах много таких русских слов, которые разве что на Рязанщине знают. На мою реплику он не обратил внимания, но больше о моих стихах не стал говорить, зато обрушился на стихотворение Поликсены Соловьевой «Не узнали», оно заканчивалось так:

Час поздний. Вдруг звякнул звонок. Поскорей
Открыли и видят: стоит у дверей
Ребёнок. Пальтишко в заплатах на нём
И рваная шапка. — «Впустите к вам в дом,
На ёлку пришёл я». — «Ишь смелый какой!»
«Всё роздано… Кто он?» — «Бродяжка, чужой!»
«Иди себе с Богом, другие дадут».
Захлопнули двери и к ёлке идут.
Нет ёлки и комната жутко пуста…
Они не узнали младенца-Христа.

И чтобы показать, как он сказал, «ошибку поэтессы», тут же прочитал своё стихотворение:

Шёл Господь пытать людей в любови,
Выходил он нищим на кулижку.
Старый дед на пне сухом в дуброве
Жамкал дёснами зачерствелую пышку.

Увидал дед нищего дорогой,
На тропинке с клюшкою железной,
И подумал: «Вишь, какой убогой, —
Знать от голода качается, болезный».

Подошёл Господь, скрывая скорбь и муку:
Видно, мол, сердца их не разбудишь…
И сказал старик, протягивая руку:
«На, пожуй… маленько крепче будешь».

И Есенин, прочитав, теперь уже твердо сказал, что в деревне крестьянин добрее, вот ведь старик «жамкал деснами зачерствелую пышку», но, увидев нищего, не зная, кто он, поделился. И здесь дело не в том, что это «шёл Господь пытать людей в любови», а в том, что чувства любви и сострадания присущи русскому мужику, он помогает, совершенно не рассчитывая на то, что его похвалят и отблагодарят. Возможно, Есенин был прав.

Мне его стихи нравились, хотя у нас были разные объекты любви — у него преобладала любовь к далекой для меня его родине, и слова он находил другие, часто уж слишком рязанские и, может быть, поэтому я его в те годы всерьёз не принимала.

Есенин и Клюев были для меня 10 и весь склад их мышления мне тогда был чужд. После Революции мы несколько раз выступали вместе на концертах и даже ездили за город, в Стрельну, в какой-то клуб, но это было всё уже в 1924 году. Кроме связанных с проведением концерта неизбежных разговоров, мы редко обменивались парой фраз. Но имя его становилось всё более и более популярным. До меня только доходили слухи, что после поездки в Европу и Америку он очень изменился, и не во всём в лучшую сторону. Меня поражала вечная его неустроенность. Совсем я не понимала его брак с Айседорой Дункан, хотя и преклонялась перед огромным её талантом. Не могла простить ему и невоздержанность к вину. Осенью 1924 года он неожиданно появился у меня. Я в то время жила в Фонтанном Доме11. Он зашёл со своими друзьями — ленинградскими имажинистами. От него пахло вином. Одет был по тем временам отлично — лакированные ботинки и прекрасный костюм, видимо, заграничный. Внешний блеск, а вот лицо его болезненно, с каким-то землистым оттенком. Здороваясь, он поцеловал руку, что раньше никогда не делал. Да, он изменился. Нарочитой развязностью он скрывал смущение от того, что вдруг оказался рядом со мной. Мне всегда казалось, что Есенин относится ко мне и ко всем тем, кто меня окружал, как к своей полярности и в силу этой полярности возможность взаимопонимания исключал. Мне же он становился понятнее. Его широко печатали, его стихи я встречала почти во всех толстых журналах и больше всего в «Красной нови». О нём много писали, к сожалению, и много такого, что тяжело было читать — его пытались учить жить и работать, и это звучало так, как будто было только два пути — 12, а он явно искал свой путь — третий — и пел о жизни на шестой части земли с названьем кратким «Русь».

Встреча наша была какой-то нелепостью, пока он не начал читать стихи. Теперь он уже не был тем наивным юнцом той далёкой встречи. И я верила ему, когда он читал:

Годы молодые с забубенной славой,
Отравил я сам вас горькою отравой.
Я не знаю: мой конец близок ли, далёк ли,
Были синие глаза, да теперь поблекли.

Я верила, что он действительно «возвращается на родину», и при встрече у него

…полилась печальная беседа
Слезами тёплыми на пыльные цветы.

И с Москвой кабацкой, наделавшей шума, покончено. Да, у него «так мало пройдено дорог, так много сделано ошибок», но теперь в его стихи пришло что-то новое, просветлённое, и сколько ещё не тронутой любви я почувствовала, когда он прочёл посвященное Августе Миклашевской —

Ты такая ж простая, как все,
Как сто тысяч других в России.
Знаешь ты одинокий рассвет,
Знаешь холод осени синий.

Не хочу я лететь в зенит,
Слишком многое телу надо.
Что ж так имя твоё звенит
Словно августовская прохлада?

Для меня дорого имя Пушкина. С большим интересом я слушала посвящённые ему строки:

Мечтая о могучем даре
Того, кто русской стал судьбой,
Стою я на Тверском бульваре,
Стою и говорю с тобой…

А я стою, как пред причастьем,
И говорю в ответ тебе:
— Я умер бы сейчас от счастья,
Сподобленный такой судьбе.

Прочитав, Есенин неожиданно спросил:

— Правда ли, что в этом Фонтанном Доме Оресту Кипренскому позировал Пушкин?

Потом с усмешкой сказал, что пока не находится художник, который написал бы с него такой же льстивый портрет.

Оборвав нить разговора, он стал расспрашивать о судьбе Параши Жемчуговой, крепостной, блестящей актрисе и певице театра Шереметева, бывшего владельца этого дома, хотя, видимо, знал её судьбу.

— Актриса-крестьянка стала женой графа. А ведь умерла, когда ей было немного больше тридцати лет. Это всё город.

Парадоксы судьбы. Через год я узнала, что поэт-крестьянин стал мужем графини. Есенин женился на внучке Толстого.

А тогда я внимательно слушала его. В нём действительно было много нового. Он рассказывал о своей поездке за рубеж. Из рассказа стало особенно ясно, насколько он русский. Его не вырвешь из полей и рощ… Не вырвешь и из новой России, и мне кажется, потому, что он, как и все мы, увидел, что

Новый свет горит
Другого поколения у хижин.

А ведь увидеть — значит понять. А это определяло путь, по которому идти.

И в этом был новый для меня Есенин. Есенин без бравады. Пугало в нём другое — нотки строк «я пришёл на эту землю, чтоб скорей её покинуть» усиливались:

Отцвела моя белая липа,
Отзвенел соловьиный рассвет.

Он уже собирался уходить, но неожиданно заявил, что самое-то важное и не прочёл. Вернулся в комнату и, не снимая пальто, прочёл это «самое важное»:

Отговорила роща золотая
Березовым, веселым языком,
И журавли, печально пролетая,
Уж не жалеют больше ни о ком.

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник —
Пройдёт, зайдет и вновь оставит дом.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Как дерево роняет тихо листья,
Так я роняю грустные слова.

И если время, ветром разметая,
Сгребёт их все в один ненужный ком,
Скажите так… что роща золотая
Отговорила милым языком.

Прочёл, заторопился и, сказав своим спутникам, так и промолчавшим весь вечер, «Пошли!» — ушёл.

Только теперь я поняла его, поняла и приняла всерьёз и надолго Есенина — певца «Руси — малинового поля», «голубой Руси», которую он, может быть, выдумывал. Кто знает?

На столике он «забыл» свою книгу «Пугачёв». Я листала её, думая, что найду хоть что-нибудь, написанное на ней для меня. Но ничего не было, и только на одной из страниц подчёркнуты строчки:

Читайте также:  На какие инфекции сдают анализы

О смешной, о смешной, о смешной Емельян!
Ты всё такой же сумасбродный, слепой и вкрадчивый
Расплескалась удаль твоя по полям,
Не вскипеть тебе больше ни в какой азиатчине.

Но Есенин-Емельян вскипел. 1925 год был годом его несомненного взлета. Новая Россия в его стихах и поэмах становилась зримой, он становился её певцом, трезвым и ясным, не теряя романтической приподнятости.

И неожиданная катастрофа. Ушёл поэт, а это всегда катастрофа. После смерти Блока, ошеломившей меня, это была вторая утрата 13 .

Декабрь 1964 — февраль 1966

Пять лет прошло с тех пор, а имена двух поэтов, таких разных и таких схожих обнажённостью чувств, стали ещё ближе. Вот почему я решил опубликовать эти записи.

Устные воспоминания Анны Ахматовой о Сергее Есенине, записанные А. П. Ломаном, нуждаются в некоторых пояснениях. Во-первых, поскольку Анна Андреевна не успела их «пересмотреть ещё раз», авторизовать и подготовить к печати, то у читателей могут возникнуть некоторые сомнения и вопросы. Не искажены ли мысли Ахматовой в записи, — ведь записывал человек не нейтральный, а страстно влюбленный в Есенина, не могло ли это обстоятельство наложить некоторый отпечаток благостности, так не свойственный, в общем-то, Ахматовой, её оценкам людей и их поступков? Тем более что существует ряд воспоминаний, помимо уже упоминавшихся записей Л. К. Чуковской, где Ахматова судит о Есенине гораздо жестче, нелицеприятней?

Думается, всё же, что А. П. Ломан был точен, слушая и записывая ахматовскую речь. В этом убеждает сравнение его записей с подлинными словами самой Ахматовой в её рабочей тетради «Лермонтов». Важно, что запись эта сделана почти одновременно с её диктовками Ломану, но сделана исключительно для себя. 18 февраля 1966 года, в последний день её пребывания в Боткинской больнице в Москве:

Вчера по радио слышу стихи с музыкой. Очень архаично, славянизмы, высокий строй. Кто это? Державин, Батюшков? — нет, через минуту выясняется, что это просто Есенин.

К Есенину я всегда относилась довольно прохладно.

В чём же дело? — неужели то, что мы сейчас слышим и читаем, настолько хуже, что Есенин кажется высоким поэтом?? А то, что мы слышим и читаем, сделано часто щегольски, всегда умело, но с неизбежным привкусом какого-то маргаринно-сахаринного сюсюка. Это неизбежная часть программы» 14 .

Как явствует из этой, почти предсмертной записи, для Ахматовой сбылось есенинское пророчество: «Большое видится на расстояньи». Если в молодости Анна Ахматова, обойдённая славой, подобной печальной посмертной славе Есенина, ощущая себя его старшей современницей и, в какой-то мере, соперницей, не всегда бывала к нему справедливой, то в старости, в виду вселенской деградации искусства и поэзии, среди которой она доживала свои дни, Есенин оказался для неё «высоким поэтом»…

Но вернёмся к их первой встрече в рождественские дни 1915 года. Есенину 20 лет, он дружит с Клюевым, ни к какой группе ещё всерьёз не примкнул, он осматривается. Анна Ахматова на шесть лет его старше, она уже правоверная акмеистка. Правда, тема любви отнюдь не исчерпывает её творчество, ведь уже написана и знаменитая «Молитва» о том, «чтобы туча над тёмной Россией стала облаком в славе лучей», и многие другие стихи, вошедшие потом в «Белую стаю». Ахматова говорит: «Мне его стихи нравились, хотя у нас были разные объекты любви — у него преобладала любовь к далекой для меня его родине, и слова он находил совсем другие, часто уж слишком рязанские и, может быть, потому я его в те годы всерьёз не принимала».

Что означает «разные объекты любви»? Может быть, это надо понимать как есенинская любовь к «малой родине» — Рязанщине, и ахматовская любовь к большой Родине — России? Боюсь, что Анна Андреевна здесь лукавит — в том-то и дело, что не было у них этой разности, как не было в стихах Ахматовой тех лет любви к абстрактной России — была воспетая ею и оплаканная «тверская скудная земля». Тверская, рязанская ли, всё равно — в конечном итоге всё произрастало из любви к «малой родине», у обоих рано или поздно обратившейся в любовь к одной России. Другое дело, что, кроме этой любви к «неярким просторам» тверской земли, Ахматова для Есенина воплощала в себе и много чуждого, «городского», «поганого», может быть, выступившего поначалу на первый план (возможно, не без лукавого посредничества Клюева). В воспоминаниях дочери Иеронима Ясинского Зои Иеронимовны интересно описывается реакция Есенина на эту, несомненно, важную для него встречу:

«Помню, как волновался Есенин накануне назначенного свидания с Анной Ахматовой: говорил о её стихах и о том, какой он её себе представляет, и как странно и страшно, именно страшно увидеть женщину-поэта, которая в печати открыла сокровенное своей души.

Вернувшись от Ахматовой, Есенин был грустным, заминал разговор, когда его спрашивали о поездке, которой он так ждал. Потом у него вырвалось:

— Она совсем не такая, какой представлялась мне по стихам.

Он так и не смог объяснить нам, чем же не понравилась ему Анна Ахматова, принявшая его ласково, гостеприимно. Он не сказал определенно, но как будто жалел, что поехал к ней».

Видимо, молодого поэта ранило несовпадение сложившегося под впечатлением прочитанных стихов образа лирической героини, и той молодой женщины, принимавшей его в своей царскосельской гостиной по всем правилам тогдашнего этикета. Может быть, он почувствовал в поведении Ахматовой легкий оттенок снисходительности или «мэтризма», а он к таким вещам относился весьма болезненно (вспомним, что Есенин никогда не мог простить показного высокомерия при встрече с ним Зинаиде Гиппиус)15. С Анной Ахматовой он ощущал глубинное родство при поверхностной разности (она — царскосёлка, хранительница и ревнительница пушкинских традиций в поэзии, он — поэт «от сохи», продолжатель традиций, но, одновременно, их обновитель). При встрече эта разность двух поэтов вылилась в спор о диалектных и иностранных словах в поэзии. Ахматову это интересовало не меньше, чем Есенина. Недаром она и через 50 лет прекрасно помнила все детали этого филологического диспута (например, интерпретацию слова «чётки» в её стихах и в стихах Есенина). Конечно, Ахматова воспитывалась совершенно в иной среде, нежели Есенин, и её Муза чуждалась диалектных слов, но всё же именно в эти годы она всё чаще слышала простонародную лексику, живя в окружении тверских крестьян в имении своей свекрови Слепнёво. Кто знает, возможно, после встречи с рязанским пареньком, которого ей хотелось назвать просто «Сережей», родилось стихотворение, записанное в один приём, без исправлений. Ахматова никогда не пыталась его опубликовать, видимо, именно по причине слишком явной подражательности молодому Есенину. Во всяком случае, заинтересованность творческой манерой Есенина в этом стихотворении явно присутствует:

За узором дымных стёкол
Хвойный лес под снегом бел.
Отчего мой ясный сокол,
Не простившись, улетел?

Слушаю людские речи.
Говорят, что ты колдун.
Стал мне узок с нашей встречи
Голубой шушун.

А дорога до погоста
Во сто раз длинней,
Чем тогда, когда я просто
Шла бродить по ней 16 .

Для Сергея Есенина встреча с Анной Ахматовой, видимо, и творчески не прошла бесследно. Тут надо отметить, что тот круг поэтов, к которому был близок Есенин именно в 1915-1916 годах, — это поэтическая молодежь северной столицы, разделяющая поэтические воззрения акмеистов. Влияние Городецкого, Нарбута, Кузмина да и самой Ахматовой можно без труда обнаружить в стихах друзей Есенина тех лет — Рюрика Ивнева, В. Чернявского, Л. Канегисера, М. Струве. Да и сам Есенин, будучи исключительно переимчивым мастером, писал в эти годы не только стихи, насыщенные рязанской лексикой, но и такие, которые вполне укладывались в акмеистический «канон». Вот одно из таких стихотворений:

День ушёл, убавилась черта,
Я опять подвинулся к уходу.
Легким взмахом белого перста
Тайны лет я разрезаю воду.
В голубой струе моей судьбы
Накипи холодной бьётся пена,
И кладёт печать немого плена
Складку новую у сморщенной губы.
С каждым днём я становлюсь чужим
И себе, и жизнь кому велела.
Где-то в поле чистом, у межи,
Оторвал я тень свою от тела
Неодетая она ушла,
Взяв мои изогнутые плечи.
Где-нибудь она теперь далече
И другого нежно обняла.
Может быть, склоняяся к нему,
Про меня она совсем забыла
И, вперившись в призрачную тьму,
Складки губ и рта переменила.
Но живёт по звуку прежних лет,
Что, как эхо, бродит за горами.
Я целую синими губами
Чёрной тенью тиснутый портрет.
(1916)

По-видимому, Ахматовой это стихотворение запомнилось надолго, если судить по тому, что в её поздних стихах появляется образ, явно заимствованный у Есенина:

…Это тени,
Оторвавшиеся от тел 17 .

Образ Анны Ахматовой, как мне кажется, оживает в стихотворении Есенина, написанном полтора года спустя после царскосельской их встречи, в июне 1916 года в Константинове:

В зелёной церкви за горой,
Где вербы чётки уронили,
Я поминаю просфорой
Младой весны младые были.
А ты, склонившаяся ниц,
Передо мной стоишь незримо,
Шелка опущенных ресниц
Колышут крылья херувима.
Не омрачён твой белый рок
Твоей застывшею порою,
Все тот же розовый платок
Застегнут смуглой рукою.
Всё тот же вздох упруго жмёт
Твои надломленные плечи
О том, кто за морем живёт
И кто от родины далече.

И всё тягуче память дня
Перед пристойным ликом жизни.
О, помолись и за меня,
За бесприютного в отчизне!

Даже странно, что исследователями творчества Есенина это загадочное стихотворение оставлено без внимания18. Между тем, если сопоставить его с фактом полуторагодичной встречи поэта с Анной Ахматовой, многое проясняется. В контексте этой встречи и «чётки», во второй раз упоминаемые в стихах Есенина, становятся некой опознавательной метой, как слово, равно присущее стихам Ахматовой и Есенина, но по-разному звучащее в тех и других. На сей раз «чётки» уронили вербы в церкви — очевидно, речь идёт о Вербном Воскресении. В церкви, куда зашёл поэт, ему вспомнилась та, чей облик так напоминал нестеровскую «Христову невесту», чей образ не изгладился из его памяти за эти полтора гола, но только ещё более высветился за счёт новых пронзительных стихов «о том, кто за морем живёт // И кто от родины далече». Строки «Всё тот же розовый платок // Застегнут смуглою рукою» звучат почти портретно. Но возможно, это не только воспоминание о той женщине, что привечала его в Царском Селе, кутаясь в розовый платок, но и описание портрета Ахматовой, на котором этот розовый платок превратился в существенную психологическую деталь облика поэтессы. Ведь портрет Ахматовой работы О. Л. Делла Вос Кардовской был как раз в 1916 году издан как художественная открытка «в пользу Общины Св. Евгении», и Есенин мог эту открытку приобрести и вдоволь ею любоваться. «Смуглая рука» — едва ли не прямая цитата из Ахматовой («А недописанную мной страницу // Божественно-спокойна и легка, // Допишет Музы смуглая рука» (1914). Оттолкнувшись от живописной конкретности, в следующих двух строках портрет обретает психологическую глубину, причём сходство с духовным обликом Ахматовой всё растет: «Всё тот же вздох упруго жмёт // Твои надломленные плечи» Тоска героини — «О том, кто за морем живёт // И кто от родины далече». Это едва ли не реплика на стихотворение Ахматовой «Небо мелкий дождик сеет…», очень близкое Есенину по духу, где есть такие строки:

Нынче другу возвратиться
Из-за моря — крайний срок

Вряд ли Есенин был посвящён в отношения Ахматовой с Борисом Анрепом, которому посвящены эти строки, но стихи Ахматовой он наверняка воспринимал как её откровенный рассказ о своей жизни и для него они были, в какой-то мере, продолжением той, первой встречи. Возможно, разочаровавшись в Ахматовой — женщине, он продолжал восхищаться ею как поэтом. Во всяком случае, Есенину нельзя отказать в точности и убедительности психологического рисунка, делающего это стихотворение одним из лучших поэтических портретов Ахматовой. Концовка стихотворения ещё более убеждает в том, что оно — вовсе не любовное (впрочем, Есенин в то время ещё почти не писал любовных стихов женщинам). В концовке слышится ахматовская интонация, само выражение «память дня» подтверждает нашу мысль о том, что это — воспоминание о дне встречи со своей духовной сестрой. Память о дне этой встречи не уступает позиций перед бегом времени (или, говоря есенинским языком, «перед пристойным ликом жизни»), а, напротив, становится «всё тягуче». Какая точность слова у Есенина! Его тянет туда, в ту «светло-синюю комнату» в Царском, где они не договорили о чём-то самом главном, но где Есенин ощутил духовную крепость той, чьи стихи были молитвами за всех «бесприютных в отчизне». Есенин очень точно понял «назначение поэта», недаром Ахматова откликнулась на этот призыв строкой из «Реквиема»: «А я молюсь не о себе одной, // А обо всех, кто там стоял со мною…» Молиться и писать стихи для Ахматовой по сути своей один и тот же процесс, — тут она следует завету Вяземского («Любить. Молится. Петь. Святое назначенье // Души, тоскующей в изгнании своём»). Диалог Ахматовой и Есенина продолжался и в последующие годы. Образом трагического прошедшего (как казалось Есенину) урагана эпохи начинается его «Русь советская»:

Тот ураган прошёл. Нас мало уцелело.
На перекличке дружбы многих нет.

Эти строки уложились в «сокровищнице памяти» Ахматовой и через много лет ожили в её итоговом четверостишии:

Когда я называю по привычке
Моих друзей заветных имена,
Всегда на этой странной перекличке
Мне отвечает только тишина.

Есенинская образность присутствует и в стихотворении 1925 (?) года «Я именем твоим не оскверняю уст…»: «Тому прошло семь лет. Прославленный Октябрь, // Как листья жёлтые, сметал людские жизни».

В воспоминаниях, продиктованных Ломану, Анна Ахматова ни словом не обмолвилась о своём стихотворении, посвящённом памяти Есенина. Возможно, к этой теме она ещё хотела, но не успела вернуться. Мы тоже не можем пройти мимо неё. Сквозь светлый образ юноши, влюблённого в родную землю, струится тревога, постоянно не покидающая Ахматову. Как известно, она обладала проклятым даром Кассандры, «гибель накликала милым, // И гибли один за другим». Действительно, стихотворение, в котором Ахматова «проводила в царство тени» своего ближайшего друга — Николая Владимировича Недоброво, написано в 1916 году, за три года до его смерти. То же можно сказать и о стихотворении «Не бывать тебе в живых…», написанном 16 августа 1921 года, до, а не после гибели Гумилёва.

Стихотворение, написанное в апреле 1925 года (месяце, поминальном для Гумилёва), оказалось невольным предсказанием страшной смерти Сергея Есенина, реальные обстоятельства которой были, надо полагать, Ахматовой известнее, чем нам. Стихотворение, написанное в память о Гумилёве, на деле оказалось надгробным словом Сергею Есенину и навсегда обрело в её рукописях название «Памяти Сергея Есенина»:

Так просто можно жизнь покинуть эту,
Бездумно и безбольно догореть.
Но не дано Российскому поэту
Такою светлой смертью умереть.
Всего верней свинец душе крылатой
Небесные откроет рубежи,
Иль хриплый ужас лапою косматой
Из сердца, как из губки, выжмет жизнь.

Впервые — «Наш современник». 1990. С. 10. С. 154-160.
Печатается с дополнениями и исправлениями.

1. Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. 1938-1941. Т. 1. М. «Согласие». 1997. С. 93-94.

2. Английская поэзия в русских переводах. М. «Прогресс». 1989. С. 591.

3. Анна Ахматова. Соч. в двух томах. Т. 2. М. «Правда». 1990. С. 165.

4. Отрывки воспоминаний о Есенине были опубликованы при жизни Ахматовой в журнале «Нева». 1965. № 6.

5. Действительно, в «итоговую книгу» Ахматовой «Бег времени» это стихотворение не вошло. Впервые оно было напечатано в газете «Биржевые ведомости». 1915. 20-го декабря, утренний выпуск под заглавием «Воспоминания». Ахматова читала это стихотворение по тексту газеты. В книге «Anno Domini» (1922) — другая редакция, с иным порядком строф.

6. На самом деле это стихотворение написано 1 июня 1960 г. и посвящено памяти Бориса Пастернака

7. Видимо, ошибка памяти А. П. Ломана. Описанный эпизод не мог происходить 3 марта 1966г., — в этот день Ахматова была не в Ленинграде, а в Москве, на квартире Ардовых.

8. Имеется в виду портрет Сергея Есенина работы Владимира Юнгера (1915). Воспроизведен в журнале «Нева». 1965. № 6.

9. Ахматова цитирует раннюю редакцию стихотворения («Биржевые ведомости». 1915. 25 декабря. № 15290).

10. В машинописи пропущена фраза на французском языке.

11. Осенью 1924 года Ахматова жила на Фонтанке, 2. Вероятно, А. П. Ломан неправильно ее понял: в Фонтанном Доме она бывала периодически, но окончательно поселилась там позднее. Вот как рассказывала об этой встрече Ахматова Н. Готхарту: «С Клюевым же он был у нас, когда я жила на Фонтанке, 2. Это было в 24 году. Я гуляла у Лебяжьей канавки с нашим сенбернаром и встретила их. Есенин был пьяный. Они захотели зайти. Принесли с собой вино, и Есенин пил. Тогда Есенин был уже человек конченный». (Н. Готхарт. Двенадцать встреч с Анной Ахматовой // «Время и мы». Нью-Йорк. 1989. С. 255.)

12. В машинописном пропущена фраза на французском языке.

13. Поразительно, что в списке утрат Ахматова не упоминает имени Гумилёва.

14. Записные книжки Анны Ахматовой (1958-1966). М.; Torino, 1996. С. 711.

15. См. об этом: «Дама с лорнетом» (Сергей Есенин. Собр. соч.; В 5 т. Т. 4. М., 1967. С. 231-232).

16. Анна Ахматова. Собр. соч.: В 6 т. Т. 1. М., 1998. С. 142. Автограф этого стихотворения (РГАЛИ) не датирован. Дата «Ноябрь [?] 1913» представляется нам не убедительной: весьма возможно, что это стихотворение более позднее.

17. Цит. по ст.: Тименчик Р. Д. Ахматова и Пушкин. Заметки к теме // Пушкинский сборник. Вып. 2. Рига. 1974. С. 48.

18. Что касается ахматоведов, то впервые это стихотворение, как посвящённое Ахматовой, опубликовал И. Я. Лосиевский в книге «Анна Всея Руси» (Харьков: око, 1996. С. 263), воспользовавшись информацией автора данной статьи.

источник