Меню Рубрики

Постмодернистский дискурс как объект семиотического анализа

автореферат диссертации по филологии, специальность ВАК РФ 10.02.19
диссертация на тему: Постмодернистский дискурс

1. ПРОБЛЕМА АНАЛИЗА ПОСТМОДЕРНИСТСКОГО ДИСКУРСА: ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПОЛОЖЕНИЯ

1.1. Постмодернизм как реалия современного культурного пространства 16 *

1.2. Лингвистика дискурса в контексте постмодернизма 36 •

1.3. Параметры постмодернистского дискурса 49 •

1.4. Проблема интерпретации постмодернистского дискурса 78 « ВЫВОДЫ

2. ЯЗЫКОВОЙ КОД ПОСТМОДЕРНИСТСКОГО ДИСКУРСА

2.1. Подходы к анализу языка постмодернистского дискурса

2.2. Специфика языковых средств и приемов постмодернистского дискурса 99:

2.3. Время и пространство в постмодернистском дискурсе 129 ВЫВОДЫ

3. КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ КОД В ПОСТМОДЕРНИСТСКОМ

3.1. Культура и текст в постмодернистском дискурсе 142

3.2. Кросскультурные коды в ПМД

3.3. Ключевые слова и концепты как универсальные текстообразующие знаки в ПМД

3.4. Языковая реализация «памяти культуры» в постмодернистском тексте

4. СЕМИОЛОГИЧЕСКИЙ КОД ПОСТМОДЕРНИСТСКОГО ДИСКУРСА

4.1. Семиотический статус постмодернистского дискурса

4.2. Знаковый (символический) обмен в постмодернистском дискурсе 204 • ВЫВОДЫ

5. ИНТЕРАКТИВНЫЙ КОД ПОСТМОДЕРНИСТСКОГО ДИСКУРСА

5.1. Нелинейность смысла постмодернистского дискурса. Диалогизация как принцип постмодернистского дискурса

5.2. Дискурсивная интерференция в ПМД

5.3. Имплицитный автор/интерактивный читатель в ПМД 236 ■ 2002 год, автореферат по филологии, Лучинская, Елена Николаевна

В эпоху, когда «границы наук стираются», в лингвистике обозначился поворот к антропоцентризму — глобальной идее всех современных научных направлений. Это не удивительно: «Бытие говорит через меня посредством языка» (М. Хайдеггер). Язык принадлежит человеку, и потому антропоцентрический вектор направлен на изучение человека в анализе языковых объектов. Данный подход предусматривает исследование человека как члена сообщества, социума, носителя определенной культуры. В целом, современные направления лингвистики и культурологии охватывают проблемы, связанные с продуктом человеческой деятельности, — художественным текстом, текстом в динамике, т.е. дискурсом, который соотнесен с главным субъектом, с «Эго всего текста, с творящим текст человеком» (Степанов 1998).

Актуальность исследования. Реферируемая диссертация представляет представление нового способа интерпретации постмодернистского дискурса. Как известно, в мире появились тексты, отражающие ситуацию постмодернизма, доминирующего направления современной ментально-сти. Язык художественного произведения значительно изменился начиная со второй половины XX века. В связи с этим возникает необходимость комплексного анализа постмодернистского дискурса, выявления его онтологической сущности, тенденций развития, языковых параметров, способов интерпретации. Семиологический подход направлен на функциональное изучение семиозиса как процесса формирования значения знака в процессе интерпретации. Лингвокультурологический аспект предполагает рассмотрение постмодернистского дискурса как знака культуры, как текста, обусловленного культурным пространством постмодернизма, т.е. учитывает синтез обеих антропоцентрических сущностей — языка и культуры. Актуальность диссертации определяется также необходимостью дальнейшего продвижения лингвистики по пути изучения человеческого фактора в языке.

Основа нового направления исследования дискурса заложена выдающимися учеными прошлого. Из современных исследований наиболее близкими теме исследования представляются работы отечественных ученых — Ю.С. Степанова, Ю.М. Лотмана, И.П. Ильина, Г.П. Немца, Д.И. Ру-денко, М. Липовецкого, В. Курицына, Д.А. Пригова, В.А. Халипова, С. Исаева, Е.И. Шейгал, Е.А. Покровской и др.

В современной отечественной науке вопрос об интерпретации постмодернистского дискурса исследован недостаточно. Работы последних лет освещают преимущественно отдельные аспекты рассматриваемого явления (синтаксис русского постмодернизма, исторические аспекты формирования лексики русского постмодернизма и пр.). Установление теоретических параметров постмодернистского дискурса и способов его интерпретации с позиций лингвистики, герменевтики, культурологии, антропологии, философии особенно актуально в равной мере как специалистов в области филологической герменевтики, так и для тех, кто занимается проблемами анализа текста.

Научная новизна. Сама постановка проблемы определила научную новизну исследования постмодернистского дискурса, репрезентирующегося в художественном тексте. Впервые дана развернутая характеристика постмодернистского дискурса; выделены лингвокультурные коды, способствующие интерпретации постмодернистского текста, определены их составляющие. Настоящее исследование — один из вариантов описания материала, подтверждающего взаимосвязь развития постмодернизма как типа культуры и дискурса как реализации данной художественной парадигмы.

Объектом исследования является постмодернистский дискурс и его письменная фиксация, т.е. тексты современных художественных произведений (на русском и английском языках).

Предметом исследования являются языковые и неязыковые средства и способы выражения постмодернистского дискурса.

Цель диссертационной работы состоит в исследовании сущности интерпретации постмодернистского дискурса на примере синтезирующего описания кодов, способствующих пониманию художественного текста.

В соответствии с поставленной целью в работе формулируются и решаются следующие задачи:

— дать развернутую характеристику понятия «постмодернистский дискурс» и определить его параметры;

— предложить собственную методику интерпретации постмодернистского дискурса и дать описание кодов, способствующих интерпретации постмодернистского текста;

— показать, какими средствами постмодернистский дискурс может конфигурироваться в тексте; описать специфические приемы постмодернистского дискурса в художественном тексте;

— определить значимость межкультурного подхода к анализу языкового сознания в постмодернистском дискурсе для выявления кросскуль-турных универсальных кодов;

— выявить роли участников дискурса в структурно-смысловой организации постмодернистского дискурса;

— описать метаязыковую сущность комментария в постмодернистском дискурсе.

Теоретическая значимость исследования заключается в применении результатов в анализе дискурса; разработке основных аспектов интерпретации постмодернистского дискурса посредством множественной системы кодов, способствующих пониманию художественного текста ситуации постмодернизма. Теоретическая значимость работы также состоит в том, что

— доказана продуктивность функционально-семиологического подхода в исследовании постмодернистского дискурса;

— дано определение постмодернистского дискурса и показана перспектива его исследования;

— намечен путь расширения предложенной классификации кодов, способствующих интерпретации других текстов;

— определены дальнейшие этапы интерпретативного анализа художественного теста в постмодернистском дискурсе.

Практическая ценность результатов заключается в том, что ее результаты могут быть использованы в вузовских общих курсах общего языкознания, специальных курсах по анализу художественного текста, теории перевода художественного текста.

Материалом исследования послужили около 2 тыс. фрагментов текстов различного объема из современной художественной литературы на русском и английском языках. Критерии отбора!

Методология исследования: методологической основой работы стали принципы теоретической лингвистики и семиотики (Р. Барт, У. Эко, М. Фуко, М. Бахтин, Ю.М. Лотман, Ю.С. Степанов, Г.П. Немец); анализа дискурса в контексте культуры (Ф. Джеймисон, И.П. Ильин, В. Халипов, Е.И.

Шейгал; Е.А. Покровская). Теоретико-философской основой диссертации стало осмысление тенденций в разработке интертекстуальности, диалога и коммуникации в философии XX века (Ю. Кристева, Ж. Деррида, Ж. Бод-рийяр).

Методы и методики исследования. Поставленные задачи исследования продиктовали использование соответствующих методов, которые находятся в рамках деятельностного понимания коммуникации: герменев-тико-интерпретационного; фрагментарного анализа художественных текстов; в качестве частных методик использованы метод лингвистического описания, контекстуального и дискурсивного анализа.

Основные положения, выносимые на защиту:

1. С феноменологической точки зрения дискурс — это реализация определенного типа культуры в тексте в парадигме «социокультурного взаимодействия». Постмодернистский дискурс (ПМД) представляет собой интегрированную, воплощенную в тексте и иных артефактах систему подходов, взглядов, ментальностей, концепций, соотносящихся с «ситуацией постмодернизма». Понятие ПМД, находящееся в данное время в стадии активного формирования, может в перспективе корректироваться. Параметры постмодернистского дискурса определяются базовыми принципами постмодернизма. ПМД характеризуют следующие специфические признаки, которые реализуются в художественном тексте посредством различных языковых и неязыковых средств и приемов: Знаковая функция (репрезентативность) Интертекстуальность Игровой принцип Дискурсивная интерференция Интерактивность Метатекстуальность Новый смысл

Многоуровневая организация текста Широкая контекстуализация Нелинейность нарратива Панхронизм Децентрация

2. Интерпретация постмодернистского дискурса возможна с помощью системы лингвокультурных кодов, расшифровывающих культурные знаки, символы, концепты, которые задействованы в процессе межкультурной, общечеловеческой коммуникации. Система кодов — главных ключей для интерпретации ПМД — включает: лингвистический, культурологический, семиологический, интерактивный, герменевтический, метатексто-вый коды и пространственно-временной субкод.

3. Языковой код определяет и коррелирует набор языковых средств художественного текста. Новый смысл реализуется при помощи стилистических средств (тропов), игровой принцип проявляется в создании каламбуров, при помощи фонетических, графических, лексических маркеров; нелинейность нарратива выражена в сложном синтаксисе ПМД. Пространственно-временной код учитывает панхронизм, реализующийся в художественном тексте в различных текстовых и надтекстовых образованиях.

4. Культурологический код обозначает культурное пространство как главный фактор развития постмодернистского дискурса и учитывает систему концептов, закодированных в вербальных и невербальных знаках языкового сознания постмодернизма. Языковое сознание в ПМД отражает кросскультурные универсальные коды (дискурс-универсум), способствующие расшифровке культурных реалий и преодолению культурной дистант-ности между автором и читателем. Постмодернистскому дискурсу в русском и английском языках присуща лингвокультурологическая общность. Культурологический код способствует интерпретации интертекстуальных связей в постмодернистском дискурсе.

5. Семиологический код базируется на понимании текста как вторичного знака в постмодернистском дискурсе, согласно которому все явления культуры представляют знаковые системы, прочитываемые при помощи различных кодов и субкодов. Семиологический код дает понимание постмодернистского дискурса как важной составляющей социокультурного взаимодействия и предполагает изучение знаков культуры: символов, символических систем, символического обмена, структур сознания и отражения, текстуальность и кодифицированность культуры, структурное моделирование культуры как языка. Игровой принцип постмодернистского дискурса способствует трансформации интерпретанты в дезинтерпретанту в художественном тексте.

6. Интерактивный код способствует интерпретации нелинейного смысла постмодернистского дискурса В многомерном пространстве постмодернистского «открытого произведения» происходит дискурсивная интерференция, которая достигается за счет использования различных приемов для выражения сложных соотношений между повествовательными инстанциями, между входящими в структуру произведения «текстами в тексте». Внутренняя диалогизация художественного текста в постмодернистском дискурсе вызывает интерактивность читателя, необходимую составляющую в восприятии постмодернистского произведения, которая предоставляет свободу выбора прочтения смысла.

7. Герменевтический код необходим при лингвоинтерпретативном анализе текста и предусматривает соответствующие техники понимания. Интерпретация постмодернистского дискурса возможна при условии обязательного включения кодов и субкодов всех участников коммуникации.

Задачей интерпретации является реконструкция той коммуникативной ситуации, в которой начался дискурс (создание текста), т.е. поиск исходного кода.

8. Метатекстуальный код заложен как в тексте, так и в комментарии, задействованном в понимании текста, — обязательном элементе ПМД; отсутствие комментария является причиной «провала коммуникации». Различные виды комментариев в художественном тексте (роман-комментарий, комментарий-ссылка, комментарий-индекс и пр.) образуют метакод в ПМД. Данное исследование не исключает возможности разработки других кодов, способствующих интерпретации постмодернистского дискурса.

Апробация основных положений и результатов исследования проходила на международных, межрегиональных, межвузовских научных и научно-практических конференциях (Москва 2001-2002; Санкт-Петербург 1999; Братислава (Словакия) 1999; Бухарест (Румыния) 2002; Ростов-на-Дону 2001; Краснодар 1994-2002; Сочи 1995-1998; Волгоград 1998; Майкоп 2001; Северодвинск 2002). Основные материалы исследований по теме диссертации отражены в 25 публикациях (включая 3 монографии) общим объемом 17 п.л. Основные результаты исследования внедрены в спецкурс, на занятиях по английскому языку, при руководстве дипломными и курсовыми работами.

Объем и структура работы. Диссертационное исследование состоит из введения, семи глав, заключения, библиографического списка и трех приложений. Объем работы — 329 страниц. Список использованных теоретических работ включает 320 наименований.

Итак, герменевтический код постмодернистского дискурса используется в процессе интерпретации с помощью различных техник понимания, или герменевтических техник. В науке обозначено более ста пяти герменевтических техник, и это свидетельствует о том, что чем сложнее текст, тем большее количество техник понимания придется применять читателю в процессе интерпретации. Важно подчеркнуть, что интерпретация постмодернистского дискурса возможна с применением комплекса герменевтических техник, их синтеза. Мы предполагаем, что в перспективе возможно выделение отдельных субкодов герменевтического кода, которые будут представлять отдельные комплексы правил применения герменевтических техник для интерпретации отдельного дискурса.

Исследование постмодернистского дискурса только начинается в современной лингвистике. Данная работа представляет попытку представления возможного способа интерпретации постмодернистского дискурса на примере художественного текста. В процессе анализа мы пришли к выводу, что дискурс — это реализация определенного типа культуры в тексте или иных артефактах в парадигме «социокультурного взаимодействия». Постмодернистский дискурс — это дискурс, протекающий в ситуации постмодернизма, поэтому представляет собой интегрированную, воплощенную в тексте и иных артефактах систему подходов, взглядов, ментально-стей, концепций, соотносящихся с «ситуацией постмодернизма». Понятие постмодернистского дискурса, находящееся в стадии активного формирования, может в перспективе корректироваться и уточняться. Признаки постмодернистского дискурса определяются базовыми принципами постмодернизма, они обусловливают специфический набор языковых и неязыковых средств текстопостроения и смыслосодержания в художественном тексте.

Интерпретация постмодернистского дискурса возможна с помощью системы лингвокультурных и иных кодов и субкодов, расшифровывающих культурные знаки, символы, концепты, которые задействованы в процессе межкультурной, общечеловеческой коммуникации. Система кодов, которые, на наш взгляд, являются главными ключами для интерпретации ПМД, включает: лингвистический, культурологический, семиологический, интерактивный, герменевтический, метатекстовый коды и пространственно-временной субкод.

Обзор материала позволяет сделать вывод, что языковой код, способствующий интерпретации постмодернистского дискурса, фиксирует различные маркеры текстопостроения, т.е. языковые средства, фонетические, лексико-семантические и синтаксические приемы, реализующиеся в художественном тексте эпохи постмодернизма. В постмодернистском дискурсе происходит пересечение дискурсов автора, читателя и персонажей, что приводит к размыванию синтаксических и пунктуационных границ между ними и фиксирует отсутствие ясности, логичности и иерархичности повествования. В процессе анализа постмодернистского дискурса англоязычных писателей было выявлено частое использование новых приемов, характерных для данного типа текстов: редуцирование высказывания; орфографические и пунктуационные аномалии и пр., что свидетельствует о фрагментарности дискурса. Языковой код во взаимодействии с другими кодами составляет основу ПМД.

Субкод языкового кода — код времени и пространства в ПМД регулируется главным принципом — панхронизмом, который проявляется в тексте посредством дискретности временных сегментов, что приводит к дискретности нарратива. Связь между такими сегментами организовываться по принципу соположения, хаотического движения потока сознания. Таким образом, в постмодернистском дискурсе нарушается принцип взаимодействия пространства и времени.

Культурологический код обозначает культурное пространство как главный фактор развития постмодернистского дискурса; учитывает систему концептов, закодированных в вербальных и невербальных знаках языкового сознания постмодернизма. Языковое сознание в ПМД отражает кросскультурные универсальные коды (дискурс-универсум), способствующие расшифровке культурных реалий и преодолению культурной дистант-ности между автором и читателем. Культурологический код художественного текста эпохи постмодернизма, на наш взгляд, может стать одним из вариантов возможного средства, способствующего пониманию носителей разных культур. Анализ составляющих культурологического кода всех текстов культуры — архаизмов, интернационализмов, культурных символов, концептов — позволит в перспективе приблизиться к разработке универсального культурологического кода.

Вопросы изучения постмодернистского дискурса как бесконечного семиозиса, т.е. интерпретации сигналов (знаков), воспринимаемых читателем, чрезвычайно важны, поскольку именно с помощью семиологического кода можно прочитать постмодернистский дискурс как совокупность знаков. Описание постмодернистского дискурса как семиотической системы опирается на такие соотношения, как знак-текст-код, текст как знак, символ как знак. Символическое прочтение произведения предполагает множественность интерпретаций постмодернистского дискурса. Символы в постмодернистских художественных текстах представляют собой важный знак постмодернистского дискурса, так как обозначаются словами-внутри-текста, ключевыми словами, образующими концепты дискурс-универсума, или языковой картины мира. Вследствие этого анализируемую разновидность дискурса можно называть символико-постмодернистским дискурсом.

Анализ показал,что интерактивный код является важным принципом постмодернистского дискурса, основными составляющими которого являются диалогизация, проблема восприятия, взаимодействие повествовательных инстанций, дискурсивная интерференция. В процессе анализа были выявлены различные типы дискурсивной интерференции, приемы и способы ее реализации в тексте.

Метатекстовый код охватывает все надтекстовые, интертекстуальные и подтекстовые категории художественного текста в постмодернистском дискурсе. Метатекстуальность и метадискурсивность комментария в постмодернистском дискурсе включает целый комплекс лингвистических и экстралингвистических факторов, способствующих адекватному восприятию читателем авторской интенции. В процессе составления комментария особую роль играет металингвистическая функция кодов, необходимых для расшифровки информации, заложенной в тексте.

Итак, множественность смыслов постмодернистского дискурса, заложенная, на наш взгляд, в знаках текста, проясняется в процессе интерпретации, т.е. бесконечном семиозисе, или структурировании новых знаковых значений. Этот процесс значительно облегчается с помощью кодов, которые, представляя целые знаковые системы, помогают дешифровке исходного кода, заложенного автором в создаваемом им тексте. Освоение и объяснение слова осуществляется через его истолкование, т.е. интерпретацию (лингвоинтерпретацию), которую можно рассматривать как процедуру осмысления значений и означения смыслов. Интерпретация — считает П.Рикер, — «это работа мышления, которая состоит в расшифровке смысла, стоящего за очевидным смыслом, в раскрытии уровней значения, заключенных в буквальном значении» (Рикер 1995, с. 18). б

В заключение процитируем слова Л. Витгенштейна, затрагивающие суть сложности процесса лингвоинтерпретации: «Язык для всех готовит ловушки, огромную сеть ложных пешеходных дорог. И мы видим идущих одного за другим по этому лабиринту, наперед зная, что вот здесь человек свернет, здесь проследует прямо, на заметив ответвления пути и т.д. и т.д. Стало быть, я должен выставлять во всех местах, откуда дороги поворачивают в тупик, таблички, помогающие преодолевать опасные развилки» (Витгенштейн 1991.С.93). Этими табличками могут служить коды, дающие понимание постмодернистского дискурса.

Несмотря на то, что (по Барту) коды «не разрешимы» из-за того, что «множественным» постмодернистским текстом способны завладеть различные смысловые системы, мы полагаем, что именно бесконечность самого языка позволяет найти ответ на вопрос или разгадать загадку, заданную читателю самим автором. Для правильного прочтения нельзя упустить из виду упомянутую множественность кодов, обратное означает ограничение действия самого дискурса.

Читайте также:  Виды экономического анализа какой прогноз

1. Александрова Л.Н. Риторика и герменевтика: (Развитие и современное состояние теоретических исследований в ФРГ) // Неориторика: Генезис, проблемы, перспективы. М., 1987.

2. Алексеев И.С. Об универсальном характере понимания // ВФ. 1988. №7.

3. Аликаева Г.В. Имплицитность оригинального и переводного текста// Семантика перевода: Сб.науч.тр. М., 1989.

4. Амосова Н.Н. О синтаксическом контексте // Лексикографический сборник. М., 1962. Вып. 5.

5. Андреев Л.Г. Чем же закончилась история второго тысячелетия? (Художественный синтез и постмодернизм) // Зарубежная литература второго тысячелетия. 1000-2000. М., 2001.

6. Апресян Ю.Д. О языке толкований и семантических примитивах//ВЯ. 1994. №4.

7. Арнольд И.В. Импликация как прием построения текста и предмет филологического изучения // ВЯ. 1982. № 4.

8. Арнольд И.В. Проблемы диалогизма, интертекстуальности. СПб., 1995.

9. Арнольд И.В. Проблема интертекстуальности // Вестник СпбУ. Сер.2. Ист., яз., лит. Вып. 4.1992.

10. Арутюнова Н.Д. Аномалии и язык (к проблеме языковой «картины мира») // ВЯ. 1987. №3.

11. Арутюнова Н.Д. Дискурс // ЛЭС. М., 1990.

12. Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. М., 1998.

13. Атлас А.З. Интерпретация поэтического текста. СПб., 1993.

14. Бабушкин А.П., Жукова М.Т. Перевод реалий в свете проблем когнитивной семантики // Процесс культурной адаптации текста: Тез. докл. Воронеж, 1999.

15. Баранов А.Г. Интерсубъективность понимания // Понимание и рефлексия: Мат. III Твер. герм. конф.Тверь, 1993.4.1.

16. Баранов А.Г. Текст в функционально-прагматической парадигме. Краснодар, 1988.

17. Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М., 1994.

18. Барт Р. Драма, поэма, роман // Французская семиотика: от структурализма к постструктурализму . М., 2000. С.312-336.

19. Барт Р. Нулевая степень письма // Французская семиотика: от структурализма к постструктурализму . М., 2000.20. Барт P. S/Z. М., 1994.

20. Барт Р. Основы семиологии // Французская семиотика: от структурализма к постструктурализму. М., 2000.

21. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975.

22. Бахтин М.М. Опыт философского анализа текста // BJI. 1976.10.

23. Бахтин М. Работы 1920-х годов. Киев, 1994.

24. Бахтин М.М. Человек в мире слова. М., 1995.

25. Бахтин М.М. Тетралогия. М., 1998.

26. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1986.

27. Белик А. Культурология. Антропологические теории культуры. М.,1988.

28. БенвенистЭ. Общая лингвистика. М., 1974.

30. Берн Э. Игры, в которые играют люди. Психология человеческих взаимоотношений. Люди, которые играют в игры. Психология человеческой судьбы. М., 1988.

31. Бетеа Д. Юрий Лотман в 1980-е годы // НЛО. М., 1996. №19.

32. Бирюков С. Поэзия русского авангарда. М., 2001.

33. Блинов А.Л. Семантика и теория игр. Новосибирск, 1983.

34. Богатырев А.А. Возможная типология неявных смыслов художественного текста. Тверь, 1997.

35. Богин Г.И. Герменевтический круг как техника понимания текста // Текст: структура и анализ: Сб.научн.тр. М., 1989.

36. Богин Г.И. Субстанциональная сторона понимания текста. Тверь, 1993.

37. Богин Г.И.Филологическая герменевтика. Калинин, 1982.

38. Богуславская В.В. Особенности методологии лингвосоцио-культурного моделирования журналистских текстов // Акценты. 2000. №56.

39. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000.

40. Борев Ю.Б. Художественное общение и его языки. Теоретико-коммуникативные и семиотические проблемы художественной культуры // Теории, школы, концепции (критические анализы). Художественная коммуникация и семиотика. М., 1986.

41. Борботько В.Г. Принципы формирования дискурса. Сочи,1999.

42. Брудный А.А. Психологическая герменевтика. М., 1998.

43. Будагов Р.А. Писатели о языке и язык писателей. М., 2001.

44. Булыгина Т.В., Шмелев А.Д. Аномалии в тексте; проблемы интерпретации // Логический анализ языка: противоречивость и аномальность текста. М., 1990.

45. Васильев С.А. Синтез смысла при создании и понимании текста. Киев, 1988.

46. Васильева В.В. Интерпретация текста в образовании. Пермь,1997.

47. Вдовиченко А.В. Септуагинта в дискурсивной парадигме описания язык // Язык и культура: Факты и ценности. К 70-летию Юрия Сергеевича Степанова. М., 2001.

48. Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М., 1997.

49. Вежбицкая А. Понимание культур через посредство ключевых слов. М., 2001.

50. Вежбицкая А. Семантические универсалии и описание языков. М., 1999.

51. Вельш В. «Постмодерн». Генеалогия и значение одного спорного понятия. Путь. 1992. №1.

52. Верч Дж. Голоса Разума. Социокультурный подход к опосредованному действию. М.,1996.

53. Виноградов В.В. О теории художественной речи. М., 1971.

54. Витгенштейн JI. Культура и ценность // Человек. 1991. № 5.

55. Витгенштейн Л. Tractatus logico-philosophicus // Логос. М„ 1999. № 1.

56. Витгенштейн Л. Философские работы. М., 1994. Ч. 1.

57. Волошинов В.Н. Марксизм и философия языка // М.М. Бахтин. Тетралогия. М., 1998.

58. Воробьев В.В. О понятии культурологии и ее компонентах // Язык и культура: Докл. II междунар. Конф. Киев, 1993.

59. Воробьева О.П. Текстовые категории и факт адресата. Киев,1993.

60. Ворожбитова А.А. Лингвориторическая парадигма: теоретические и прикладные аспекты. Автореф. дис. . д-ра филол. наук. Краснодар, 2000.62.

источник

Постмодернизм — понятие, используемое современной философией для обозначения сегодняшнего типа философствования, дистанцирующегося как от классической, так и от неклассической традиции и определяющего себя как постсовременная, т. е. постнеклассическая философия. Наиболее видными представителями постмодернизма являются Р. Барт, Ж. Батай, М. Бланшо,Ж. Бодрийар, Ж. Делез, Ж. Деррида, Ф. Джеймисон, Ф. Гваттари, Ю. Кристева,Ж.-Ф. Лиотар, М. Фуко.

Принципиальные отличия философии модерна и постмодерна отражены в табл. 14.1 [1] .

Таблица 14.1

Философия модерна Философия постмодерна
Опора на истину и иерархию смыслов Отказ от истины, вместо термина «причина» термин «след» (то, что осталось от прежней претензии на знание причины и истины)
Опора на категорию «сущность» («глубина», «корень»), означающую поиск глубинных оснований явлений Опора на категорию «ризома», означающую множественность смыслов и их антигенеал огичность
Принятие первенства Автора как субъекта воления Принятие первенства Читателя как субъекта интерпретации
Создание завершенных текстов, укладывающихся в определенные жанровые границы Восприятие текстов как взаимодействующих друг с другом и всей семиотической средой («интертекст»)
Созидание, синтез, творчество «Деконструкция» и «деструкция» как возможность перестройки прежней структуры интеллектуальной практики

Поскольку эпоха модерна являла культуру как некую целостность, где неразрыво связаны и взаимообусловлены все ее составляющие — мифологияи религия, наука, искусство, философия, постольку была возможной единая трактовка всех явлений культуры, где изменение одного из ее элементов неизбежно приводит к изменению всех иных. В постмодернизме подобное видение сменяется представлением о культуре как совокупности текстов, представляющих реальность. А поскольку ни одно истолкование текста не может претендовать на признание всеми, то и «истинного» смысла текста, т. е. единого представления о культуре, быть в принципе не может.

В границах модернизма автор является главной фигурой, что предполагает восприятие текста как завершенного, не позволяющего его корректировать. В постмодернизме это отношение к миру как к тексту и признание возможности множественных его трактовок отразилось в таком понятии, как «смерть автора»,означающем, что текст создается как автором, так и читателем. Читатель, в зависимости от богатства внутреннего мира, может открыть в тексте такие пласты смысла, которые автором и не предполагались. Само узнавание становится процедурой, требующей компетенции, «внетекстового знания» (У. Эко). Поэтому читатель выступает как соучастник творения текста, а роль автора в этом процессе оказывается незначительной. Текст при этом предстает как текст, сотканный из старых цитат, как бесконечный, безграничный текст — метатекст —«космическая библиотека» (В. Лейч), или «словарь», «энциклопедия» (У. Эко). В отличие от текста модерна, постмодернистский текст ориентирован не на цитаты, а на подразумевающиеся кавычки, где «текст образуется из цитат без кавычек» (Р. Барт). Та же система отсылок атрибутивна и для массовой продукции, изначально ориентированной на этот принцип, где неявные цитаты пронизывают уже самые ранние произведения кинематографа, становясь межтекстовыми цитатами. Подобными топосами, в частности, стали последняя сцена на вокзале Ла Сиота, воспроизводимая не «по Толстому», а «по Люмьерам» [2] , лестница из фильма «Броненосец «Потемкин» и многие другие.

При этом каждый завершенный семиотический фрагмент представляет собой компиляцию иных культурных кодов, речевых структур, ритмических формул, идиоматических конструкций, наконец, риторических фигур, существующих в качестве языка, предшествующего тексту и подобного «словарю» традиционной культуры. В таком тексте цитата (внешнее) становится имманентным (внутренним), а стиль мышления предстает как «цитатный», вступающий в процесс обмена смыслами с широкой культурной средой. Это явление отражается термином «интертекстуальность», означающим феномен взаимодействия текста с семиотической культурной средой (введен Ю. Кристевой на основе анализа концепции «полифонического романа» М. Бахтина, зафиксировавшего феномен диалога текста с другими текстами). Именно этот реципиент —«аристократический читатель» Р. Барта, «архичитатель» М. Риффатера, «воображаемый читатель» Э. Вулфа — и становится адресатом цитирования, фундированного иронией как парадигмальным принципом, осуществляющим презумпцию самого акта копирования, тем пространством, где зафиксированы все цитаты, из которых слагается письмо. Исключение какой бы то ни было претензии на новизну фиксирует термин дежа вю («всегда, уже»), введенный в научный оборот Ж. Деррида.

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Лучшие изречения: Да какие ж вы математики, если запаролиться нормально не можете. 8508 — | 7374 — или читать все.

источник

Данная статья представляет собой попытку рассмотрения основных компонентов знаковой системы постмодернистского дискурса.

Семиотические аспекты исследования текста традиционно рассматриваются в качестве «классических», фундаментальных вопросов лингвистики (Ч.С.Пирс, Р.Барт, У.Эко и др.). Дело в том, что проблематика восприятия/интерпретации текста конца ХХ века затрагивает круг проблем, связанных с представлением текста как знака.

Знаковая репрезентация, как известно, представляет собой специфическую, присущую только человеку, форму объективизации реального мира, мощное средство его отражательной коммуникативной деятельности. Понимание самого явления знаковой репрезентации, его моделирование, определение знака и его значения зависят от того, как интерпретируется знаковая система языка и какой аспект языка — динамический или статистический, функциональный или структурный берется за основу.

В случае, когда язык рассматривается как некая данность, обозначение предметов и явлений окружающего мира находит свое определение в виде системы субстанциональных знаков. Вследствие этого в лингвистике существуют интерпретации знака, подразумевающие его произвольность (Ж.Лакан, Ж.Деррида, Ю.Кристева и др.). Так, согласно трактовке Ж.Лакана, знак воспринимается как целостное явление, т.е. как «полный знак», и предусматривает все элементы своей структуры, в которой означающее прикреплено к означаемому смыслу, и он представляет собой «наличие, сотворенное из отсутствия» [3; C.65]. Таким образом, сущность знаковой репрезентации состоит в замещении и обобщении вещей.

Определение понятия стиля реализации также основывается на репрезентативной функции языкового знака. При этом знак языка, как реальный эмпирический конструкт системы изложения, многовариантен, и каждый вариант имеет свое поле материализации и свои функциональные показатели.

Стоит отметить, что в современной науке наблюдается тенденция к пересмотру лингвистической природы знака. Среди всех направлений лингвистики в наше время доминирует теоретическая рефлексия, согласно которой все явления языковой реализации рассматриваются как текст, дискурс, повествование. Поэтому, весь комплекс человеческой культуры представляется в виде суммы текстов, т.е. интертекста. Сознание также предстает в виде текста, который можно прочитать по соответствующим правилам грамматики [8; C.93] или, добавим, с помощью расшифровки знаков — символов, кодов. Зарубежными лингвистами разрабатывается новое направление в науке, «более близкое духу Пирса». В этом направлении основной акцент ставится на особой роли процедуры интерпретации, важности прочтения и когнитивных, и коммуникативных знаков, поскольку «любая схематизация реальности является знаковой» (Там же).

Языковые знаки так же, как и внешний мир, постоянно соотносятся с человеческим опытом через объекты окружающего мира, образы данных объектов и вербальные единицы, описывающие их. Целесообразно, чтобы в процессе интерпретации привлекались как вербальные, так и невербальные знаки для прочтения лингвистического, поскольку интерпретация — «это работа мышления, которая состоит в расшифровке смысла, стоящего за очевидным смыслом, в раскрытии уровней значения, заключенных в буквальном значении» (Рикер П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М., 1995. C.18). Таким образом, в целях понимания необходимо пользоваться разными знаковыми системами.

Известно высказывание Ч.С.Пирса о том, что люди не могут мыслить без помощи знаков. На наш взгляд, логично и его положение о том, что «всякая мысль есть знак» [9; C.40], поскольку любая мысль является лишь знаком, содержание и значение которого должны быть раскрыты с помощью других мыслей. Но другие мысли — тоже знаки, и они будут истолкованы с помощью иных мыслительных знаков. Следовательно, всякая мысль предполагает ряд предшествовавших ей мыслей. Поскольку мышление представляет собой непрерывный процесс, в нем каждая мысль должна быть проинтерпретирована посредством другой мысли. Таким образом, мысль — это звено в цепи интерпретаций, и только там она имеет значение, а сущность знака заключается в том, что он способен интерпретировать мысль. В свою очередь, и интерпретанта становится знаком. Однако для интерпретатора важен не сам знак, не его конкретное фактическое содержание, а то, что он означает: «Знак, или Репрезентамен, есть Первое, стоящее в таком подлинном триадическом отношении ко Второму, называемому его Объектом, чтобы быть в состоянии так определить некое Третье, называемое его Интерпретантой …» (Там же, с. 200).

Анализ постмодернистских текстов позволяет предположить, что мысль может быть не только интерпретантой, но и дезинтерпретантой в постсовременном дискурсе. В этих текстах понятие знака приобретает иной, более широкий смысл, чем понятие словесного знака. Одним из важных вопросов семиотического анализа постмодернистского дискурса является рассмотрение и выявление кодов, которые существуют для расшифровки всевозможных знаков. Так, в контексте нашего исследования актуален вопрос о том, посредством каких знаков (языковых или неязыковых) выражено время в постмодернистском дискурсе. Ведь, как известно, категория «время» выступает как символ жизни/смерти, как означающее, как культурная реалия, и пр.

В современной лингвистике все более заметен возрастающий интерес к исследованию постмодернистского дискурса, выявления его онтологической сущности, тенденций развития, основных составляющих. В ряду этих вопросов актуально и исследование специфики перевода постмодернистских текстов. Постмодернистский дискурс — это характерный при-знак культуры ушедшего и наступившего столетий. Возможно поэтому отечественные исследователи (напр., Е.А.Покровская) называют постмодернизм «культурной аурой эпохи» и «константой культуры».

Нельзя согласиться с мыслью о том, что принцип репрезентации (представления, или противопоставления реального объекта и его отражения в искусстве и литературе), ранее считавшийся ключевым, теперь утрачивает свое значение в постмодернизме. Хотя некоторые ученые и предрекали кризис репрезентации (Бодрийяр и др.), размывание границ между старой реальностью и текстом только заостряет внимание на противопоставлении знака и окружающего мира. «Представление непредставимого» — так определяет эстетику постмодернизма Ж.Лиотар, который считает, что постмодернизм предполагает не движение повторения, а «процесс анализа, анамнеза, аналогии и анаморфозы, который перерабатывает нечто забытое». Таким образом, постмодернизм — это синтез старого и нового, прошлого и будущего, т.е. знаковая конструкция, или дискурс, который необходимо разгадать. Постмодернистский дискурс можно представить в виде непрерывного процесса конструирования знаков, это своего рода тщательная разработка отдаленного смысла. Каждый знак в дискурсе приобретает новое наполнение, благодаря совместной знаковой работе автора и читателя. Таким образом, используя терминологию Ж.Бодрийяра, постмодернистский дискурс становится материалом для символического (или знакового) обмена между языковыми личностями.

Очевидно, в силу этого постмодернистские тексты достаточно сложны для понимания. А.М.Люксембург и Г.Ф.Рахимкулова называют такие тексты игровыми, поскольку они воспринимаются не сразу, а через игру, предложенную их авторами. Действительно, современные писатели-постмодернисты — Д.Бартельми, С.Беккет, И.Рид, Т.Пинчон, Дж.Барт, М.Павич, В.Пелевин, Б.Акунин и др. — опровергают все традиционные представления о сюжете, характерах и хронологии, о синтаксисе и метафорической системе. Пародируя избитые клише как массовой, так и элитарной культуры, постмодернистские тексты балансируют на зыбкой грани реальности и иллюзии.

Постмодернистский дискурс не раз был объектом для анализа с различных позиций (И.Ильин, С.Исаев, Л.В.Зубова, А.М.Люксембург, Г.Ф.Рахимкулова, Е.А.Покровская, F.Jameson, U.Eco, I.Hassan, W.Welsch, R.Alter, B.Stonehill, P.Waugh и др.), но исследован крайне недостаточно. На наш взгляд, особенно актуально сейчас, в начале XXI века, многостороннее, комплексное изучение постмодернистского дискурса: с позиций семиотической лингвистики, герменевтики, культурологии, антропологии, философии. Целесообразно рассматривать постмодернистские тексты как синтез особых языковых и культурных знаков, своеобразных кодов, реализующихся в процессе межкультурной, общечеловеческой коммуникации.

Читайте также:  Какие анализы нужно принести гастроэнтерологу

Сложный художественный текст, к которым мы относим тексты упомянутых современных постмодернистских писателей, насыщен множественностью смыслов. Для выявления этих смыслов необходимо, чтобы языковая личность читателя интегрировалась в метасистему текста, созданного другой языковой личностью — автором. Этот творческий процесс называется лингвоинтерпретацией, и в ней и возникает многоуровневая парадигма «текст-интертекст-метатекст». Данная триада и представляет специфику постмодернистского дискурса.

Согласно структурно-семиотической концепции, дискурс понимается как семиотический процесс, реализующийся в различных видах речевых практик [8; C.76]. Вследствие этого в постмодернистском дискурсе особую значимость, на наш взгляд, приобретает его знаковая сущность — лингвокультурные коды, наполненные особым конституентным смыслом и требующие специальной расшифровки. Не случайно среди основных принципов постмодернизма Л.В.Зубова выделяет «двойное и множественное кодирование, предоставляющее разные возможности понимания для разных субъектов восприятия, устранение авторского «я», интертекстуальность, смешение стилей, установку на эпатаж» [7; C. 9].

Отличительной чертой и основным творческим принципом постмодернизма является радикальный плюрализм стилей и художественных моделей и, что особенно важно, языков культуры. Характерным художественным приемом постмодернизма считается пастиш — своеобразная форма самопародии и самоиронии, при помощи которой писатель намеренно растворяет свое сознание в иронической игре цитат и аллюзий.

источник

Дискурс — это вербально артикулированная форма объективации содержания человеческого сознания, регулируемая доминирующим в той или иной социокультурной традиции типом рациональности. В настоящее время дискурс представляет собой многозначное понятие, активно используемое в философии, социологии, лингвистики, культурологии и других общественных науках.

В классической философской традиции понятие «дискурс» использовалось для характеристики последовательного перехода от одного дискретного шага к другому и развёртывания мышления, выраженного в понятиях и суждениях, в противовес интуитивному схватыванию целого до его частей. В современной философии постмодернизма сложилась интерпретация дискурса как особого ментального феномена, который выражен в тексте, обладающем связностью и целостностью и погружённом в те или иные контексты. Неоднозначность трактовки феномена дискурса в философии (см. Философия) выражается в том, что под ним понимается монологически развиваемая языково-речевая конструкция, например речь или текст. Вместе с тем, нередко под дискурсом понимается также последовательность совершаемых в языке коммуникационных актов. Такой последовательностью может быть разговор, диалог, письменные тексты, содержащие взаимные ссылки и посвящённые общей тематике и так далее.

Понятие дискурса связывают с такой активностью в языке, которая соответствует специфической языковой сфере и обладает специфической лексикой. Кроме того, продуцирование дискурса осуществляется по определённым правилам синтаксиса (см. Синтактика) и с определённой семантикой (см. Семантика). Дискурс тем самым создаётся в определённом смысловом поле и призван передавать определённые смыслы, нацелен на коммуникационное действие со своей прагматикой (см. Прагматика). Решающим критерием дискурса оказывается особая языковая среда, в которой создаются языковые конструкции. Поэтому сам термин «дискурс» требует соответствующего определения — «политический дискурс», «научный дискурс», «философский дискурс» и так далее. В соответствии с этим пониманием дискурс — это «язык в языке», то есть определённая лексика, семантика, прагматика и синтаксис, являющие себя в актуальных коммуникационных актах, речи и текстах.

Термин «дискурс» широко используется рядом наук, прямо или опосредованно изучающих функционирование языка. В лингвистике понятие «дискурс» получило развитие в качестве характеристики речевой деятельности в связи с широким распространением динамических моделей языка, а также при изучении языка как средства выражения системы мировоззрения и мировосприятия, идеологий, взглядов и мнений, рассматриваемых в тех или иных социокультурных контекстах.

В англоязычной лингвистической традиции под дискурсом понимается связная речь, по объёму превосходящая предложение, по содержанию — связанная с использованием Я в социальном контексте, по организации — представляющая собой интерактивное взаимодействие коммуникантов (Stubbs, 1983). Этот подход рассматривает дискурс с позиций структурно ориентированной или формальной лингвистики.

Другой распространённый подход заключается в том, что дискурс рассматривается не только как некоторая связная последовательность единиц языковой структуры «по объёму превосходящая предложение», а как целостная совокупность функционально организованных, контекстуализованных единиц употребления языка, находящаяся во взаимодействии с контекстом. При этом контекст понимается в самом широком смысле и включает лингвистические, экстралингвистические и прагматические параметры: физический носитель текста, ситуацию, сотекст, интертекст, участников общения, функцию. Таким образом, данный подход выражается формулой: «Дискурс = Текст + Контекст».

В классической философии дискурсивное мышление, развёртывающееся в последовательности понятий или суждений, противопоставляется интуитивному мышлению, схватывающему целое независимо и вне всякого последовательного развёртывания. Разделение истин на непосредственные (интуитивные) и опосредованные (принимаемые на основе доказательства) проведено уже Платоном и Аристотелем. Плотин проводит различие между всеобщим, целостным, нечастичным и неиндивидуальным единым Умом и дискурсивным умом, в своём движении охватывающим все отдельные смыслы (Enn., VI 2,21). Фома Аквинский противопоставляет дискурсивное и интуитивное знание, рассматривая дискурсивное мышление как движение интеллекта от одного объекта к другому (Summa theol., 1, q. 14 а7).

Понятие «дискурс» занимает позицию одного из наиболее важных концептов средневековой схоластики, обозначая рассудочную деятельность, необходимую для систематизации чувственного опыта, но альтернативную внечувственному и нерассудочному («интуитивному») познанию как постижению трансцендентных истин. Согласно Ричарду Сен-Викторскому, «ум» (ratio discursivus), подверженный чувственным впечатлениям, «перебегает (discurrit) в своих познавательных устремлениях с объекта на объект». В контексте средневековой мистики языковая форма выражения осмысливалась в качестве неадекватной для фиксации содержания опыта откровения, что актуализировало исходно этимологическое значение термина «дискурс» (у Бернара Клервоского, например: «многие предаются бесполезным знаниям и в своих поисках перебегают туда-сюда (discurunt), впадая в противоречие»). Дискурс осмыслен схоластикой применительно к познавательному процессу в качестве «фактора человеческой субъективности» — в противоположность «интуиции», понятой в системе отсчёта апофатической теологии как «фактор божественной объективности». Согласно Альберту Великому, продуктом ratio выступает scientia, то есть знание, основанное на доказательстве, продуктом же интуиции — inteIIegencia, то есть не нуждающаяся в доказательствах и определениях самоочевидная истина (не случайно Р. Бэкон полагает, что ум, образуя единство с Логосом, не является при этом «частью души»).

В целом, в традиционной философии дискурсивное мышление осмысливается как рассудочное познание, сопряжённое с чувственным опытом и человеческой телесностью, заставляющей облекать знание в словесную форму: dianoia у Платона, logisticon — в неоплатонизме, logicon — в патристике, ratio и inteIIectus naturalis — в схоластике.

Развитие науки в XVII–XVIII веках привело к построению различных интерпретаций интуитивного и дискурсивного познания. Для Р. Декарта, Б. Спинозы и Г. В. Лейбница всеобщность и необходимость научного познания гарантируется интеллектуальной интуицией, лежащей в основе доказательства и обеспечивающей дискурсивному мышлению и созерцание, и последовательное доказательство. Т. Гоббс, определяя специфику человеческого понимания, связывает её с пониманием последовательности (или следования) представлений одно за другим, которое называют (в отличие от речи, выраженной словами) речью в уме (Гоббс Т. Левиафан. — М., 1936, с. 46). Он связывает дискурсивность мышления со способностью слов языка быть знаками (см. Знак) общих понятий. Локк полагал, что фундаментальные истины постигаются интуитивно, другие же через посредство других идей, с помощью демонстрации или последовательного рассуждения и чем больше шагов в этой последовательности, тем более ясным оказывается вывод. Ясность сложных идей зависит от количества и расположения простых идей, причём существуют три способа образования сложных идей (предметов, отношений и общих понятий). В немецкой философии эпохи Просвещения сложились две линии в трактовке дискурсивности мышления, одна из которых (Xр. Вольф, М. Мендельсон) преувеличивала роль дискурсивного мышления, а другая (Ф. Г. Якоби, И. Г. Гаман) противопоставляла опосредованному знанию интуицию, чувство, веру. И. Кант в «Критике чистого разума» противопоставляет дискурсивную ясность понятий интуитивной ясности, достигаемой посредством созерцаний (Кант И. Сочинения, т. 3. — М., 1964, с. 79), называя рассудочное познание посредством понятий дискурсивным мышлением (там же, с. 166, 603; Пролегомены. — Там же, т. 4, ч. 1. — М., 1965, с. 155; Логика, Трактаты и письма. — М., 1980, с. 395). Согласно Канту, опосредованное через понятия дискурсивное сознание находится в оппозиции интуитивному, непосредственному сознанию так же, как рассуждение противостоит созерцанию. Понятие же трактуется им как дискурсивная репрезентация того, что обще многим объектам. Г. В. Ф. Гегель противопоставляет дискурсивное мышление, отождествляемое им с формальным и рассудочным, спекулятивному мышлению, постигающему единство непосредственного и опосредованного, многообразие абстрактных определений в конкретно-жизненном понятии. В целом, в рамках классического типа философствования понятие «дискурс» предельно специфицируется и в собственном виде практически выходит из оборота.

Неклассический тип философствования осуществляет своего рода переоткрытие феномена дискурса — как в контексте вербально-коммуникационных практик (анализ социокультурной обусловленности речевых актов в структурализме и постструктурализме; трактовка Ю. Хабермасом дискурса как рефлексивной речевой коммуникации, предполагающей самоценную процессуальность проговаривания всех значимых для участников коммуникации её аспектов), так и в широком социополитическом контексте (расширительное понимание А. У. Гоулднером дискурса как инструмента социальной критики).

Ю. Хабермас обсуждает проблему дискурса в рамках теории коммуникационной компетенции или универсальной прагматики. Традиционно «логический анализ языка» ограничивался синтактическими и семантическими характеристиками; прагматический аспект языка исследовался эмпирическими науками. Если следовать дихотомии «язык — речь» Ф. де Соссюра, то речь как прагматический аспект языка исследуется эмпирическими науками; или же, если следовать проведённому Н. Хомски различению лингвистической компетенции и лингвистической деятельности, лингвистическая теория исследует только способность идеального говорящего-слушающего овладеть абстрактной системой общих лингвистических правил, в то время как анализ лингвистической деятельности необходимо включает эмпирические условия, ограничивающие действительную речь. В теории универсальной прагматики Хабермаса рациональной реконструкции в универсальных терминах подлежат не только синтактические и семантические, но и прагматические характеристики речевых высказываний. В этой реконструкции Хабермас следует теории речевых актов Дж. Остина и Дж. Сёрля. «Универсальная прагматика тематизирует элементарные единицы речи (высказывания) таким же образом, как лингвистика тематизирует элементарные единицы языка (предложения). Цель реконструктивного лингвистического анализа заключается в эксплицитном описании правил, которыми компетентный говорящий должен овладеть, чтобы сформировать грамматические предложения и высказывать их в приемлемой форме… Общая теория речевых актов, таким образом, будет описывать эту систему правил»… (Ю. Хабермас). Следуя Сёрлю, Хабермас определяет речевой акт как единицу лингвистической коммуникации в смысле реализации предложения в высказывании. Таким образом, опираясь на теорию речевых актов, фундаментальную задачу универсальной прагматики Хабермас видит в «исследовании и реконструкции универсальных условий возможного понимания», поскольку именно понимание является имманентной функцией речи. С точки зрения этой функции, Хабермас выделяет стратегические, или паразитические, формы коммуникации и нестратегические, которые ориентированы на достижение консенсуса. В общем, именно консенсус выступает главной целью коммуникаций, ориентированных на понимание. С точки зрения достижимости консенсуса, Хабермас выделяет две формы коммуникации: коммуникационное действие, или интеракция, и дискурс. Тогда как в коммуникационном действии требования значимости наивно предполагаются, в дискурсе требования значимости тематизируются. Дискурс требует, чтобы все мотивы, кроме готовности к рационально обоснованному соглашению, были исключены; с другой стороны, дискурс требует, чтобы исключались любые суждения относительно справедливости определённых норм. Согласно Хабермасу, именно дискурс выступает своеобразным критерием определения истинности или ложности достигнутого соглашения. Причём, истинность соглашения определяется не в отношении участников дискурса, а объективно, то есть в отношении ко всем потенциальным участникам. Сам факт участия в дискурсе предполагает возможность подлинного или истинного соглашения. Соглашение достигается в результате аргументации, а не принуждения. Отсутствие принуждений, как внутренних (типа психологических или идеологических предрассудков), так и внешних (типа угрозы насилия), характеризуется в смысле прагматической структуры коммуникации. Достижение соглашения предполагает готовность участников диалога, равновесие между интересами, симметрическое распределение шансов в использовании речевых актов и, соответственно, «иммунитет» участников дискурса от внешних принуждений или санкций. Только в этом случае можно сказать о том, что прагматическая структура коммуникации преодолевает любые ограничения. Условия, при которых возможно рациональное соглашение, Хабермас называет «идеальной речевой ситуацией».

Основы учения о дискурсе в современном его понимании восходят к французской школе дискурсивного анализа, объединившего в этом понятии исторические, философские, лингвистические и психоаналитические представления. Значимый статус обретает понятие «дискурс» в контексте лингвистических аналитик (интерпретация дискурса как «речи, присваиваемой говорящим» у Э. Бенвениста и в целом постсоссюрианская традиция), в рамках семиотической традиции (например, презумпция дискурсивной компетенции в концепции семиотико-нарративных аспектов речевой деятельности А.-Ж. Греймаса и Ж. Курте), в проблемном поле исследований культурологического характера (например, интерпретация дискурса в качестве языковых практик, «экстраполированных за пределы предложения» в контексте изучения функционирования «телевизионной культуры» у Дж. Фиске) и так далее. Доминантной тенденцией анализа дискурса во второй половине XX века становится тенденция интеграции различных аспектов его рассмотрения — вне дисциплинарных барьеров.

Наиболее подробно теоретически обоснованное структурно-семиотическое понимание дискурса дано А.-Ж. Греймасом и Ж. Курте в их «Объяснительном словаре теории языка» (1982). Дискурс интерпретируется ими как семиотический процесс, реализующийся в различных видах «дискурсивных практик», включая собственно языковую практику и практику неязыковую, манифестирующуюся в доступных чувственному восприятию формах, например, жестах. Если же исходить из собственно языковой практики, то дискурс следует рассматривать как синоним текста и исследовать как объект научной дисциплины — дискурсивной лингвистики. В другом контексте, не противоречащем первому, Греймас и Курте отождествляют дискурс с высказыванием-результатом. В зависимости от того, как понимается высказывание, выделяются два теоретических подхода и два различных типа анализа. Если в качестве базовой единицы высказывания выступает фраза, то дискурс рассматривается как результат связывания фраз. Если же за исходную единицу принять дискурс, рассматриваемый как значимое целое, то фразы будут только сегментами дискурса-высказывания. В первом случае анализ дискурс выступает как выявление и моделирование дискурсивных последовательностей, рассматриваемых как цепочки фраз-высказываний, с помощью различных приёмов. Напротив, во втором случае анализ дискурса предполагает разложение его как единого целого на составляющие части. Представляя понятие акта высказывания как процесса, который является местом зарождения дискурса, Греймас и Курте выделяют две взаимодополняющих совокупности условий, необходимых для производства высказывания, обозначаемых ими термином «компетенция»: семиотико-нарративную и дискурсивную (в узком смысле слова). Семиотико-нарративная компетенция рассматривается как форма человеческого сознания и описывается как «базовая грамматика высказывания-дискурса», данная до акта высказывания и предполагаемая им. Дискурсивная компетенция действует, начиная с момента акта высказывания, регулирует и моделирует дискурсивные формы высказываний-результатов. Тем самым, «перевод в дискурс, или дискурсивизация, заключается в использовании семиотико-нарративных структур и их трансформации в структуры дискурсивные… Дискурс есть результат этого оперирования с глубинными формами, которое даёт прирост семантически значимых членений». Таким образом, устраняется традиционное противопоставление между дискурсом как сверхфразовым монологом и коммуникацией как диалогом и фразовым обменом; коммуникация предстаёт как один из моментов порождения дискурса.

Теория дискурса конституируется в качестве одного из наиболее важных направлений постмодернизма, методология которого оформляется на пересечении собственно постмодернистской философии языка, семиотики, лингвистики в современных её версиях (включая структурную и психолингвистику), социологии знания и когнитивной антропологии.

В связи с вниманием философии постмодернизма к проблемам вербальной и [особенно] речевой реальности понятие «дискурс» оказывается в фокусе его внимания, переживая своего рода ренессанс значимости. Так, в самооценке М. Фуко, аналитика дискурса конституируется как один из фундаментальных приоритетов его творчества: «я просто искал … условия функционирования специфических дискурсивных практик». Собственно, предметом «археологии знания» выступает «не автор, не лингвистический код, не читатель или индивидуальный текст, а ограниченный набор текстов, образующих регламентированный Д». (М. Фуко). Аналогичные приоритеты могут быть обнаружены в деконструктивизме Ж. Деррида: «разрыв («Рассеивание», текст, носящий это название, есть систематическое и разыгранное исследование разрыва) надо … заставить бродить внутри текста». В отличие от историко-философской традиции, понимавшей дискурс как своего рода рационально-логическую процедуру «скромного чтения», то есть декодирования по мере возможностей имманентного миру смысла, постмодернизм интерпретирует дискурсивные практики принципиально альтернативно: «не существует никакого предискурсивного провидения, которое делало бы его (мир. — Прим. ред.) благосклонным к нам» (М. Фуко). В контексте классического мышления дискурс репрезентирует автохтонный смысл и имманентную логику объекта; постмодернизм же — в контексте «постметафизического мышления» — центрирует внимание на нонсенсе как открытой возможности смысла и на трансгрессивном прорыве из смысла в его открытость. В контексте конституируемого постмодернистской философией «постметафизического мышления» дискурс интерпретируется «как насилие, которое мы совершаем над вещами» (М. Фуко). Репрезентирующий в себе специфику характерного для той или иной социокультурной среды типа рациональности, дискурс — посредством накладывания её матриц — деформирует автохтонные проявления «предмета говорения», в силу чего может быть охарактеризован как «некая практика, которую мы навязываем» внешней по отношению к дискурсу предметности (М. Фуко).

Согласно постмодернистскому видению дискурсивных практик, в дискурсе объект не репрезентируется в его целостности, но процессуально осуществляется как последовательная (темпорально артикулированная) спекулятивная (семиотически артикулированная) актуализация последнего (аналогична дискретность исполнений музыкального произведения с его семантической тотальностью у Р. Ингардена). Аналогично в постмодернистской трактовке субъект-субъектных отношений фундированная презумпцией понимания коммуникация уступает место процессуальности вербальных игровых практик и процессуальности дискурсивных процедур.

В процессуальности дискурса феномен Я теряет свою определённость, оказавшись всецело зависимым от того, что Фуко обозначил как «порядок дискурса»: «я есть то, что я есть, благодаря контексту, в котором нахожусь» (Х. Л. Хикс). В этом плане наиболее важным аспектом постмодернистских аналитик дискурса является исследование проблемы его соотношения с властью. Будучи включёнными в социокультурный контекст, дискурс как рационально организованный и социокультурно детерминированный способ вербальной артикуляции имманентно-субъективного содержания сознания и экзистенциально-интимного содержания опыта не может быть индифферентен по отношению к власти: «дискурсы … раз и навсегда подчинены власти или настроены против неё» (М. Фуко). По оценке Р. Барта, «власть (libido dominanti) … гнездится в любом дискурсе, даже если он рождается в сфере безвластия». Исходя из этого, постмодернизм усматривает в демонстрируемой сознанием «воле к знанию» отголосок тирании «тотализирующих дискурсов» (М. Фуко).

Частным проявлением «власти дискурса» выступает «власть письма» над сознанием читателя, реализуемая как «интенция Текста» (Э. Сейд, Р. Флорес). Дискурсивное измерение письма ограничивает принципиальную «свободу текста» (Ф. Лентриккия), создавая во внутритекстовом пространстве «плюральность силовых отношений» (М. Фуко) и конституируя текст в качестве «поливалентности дискурсов» (Ф. Лентриккия), то есть своего рода «психического поля сражения аутентичных сил» (Х. Блум). Как субъект-объектное, так и субъект-субъектное отношения растворяются в игре дискурсивных кодов (поэтому дискурс и характеризуется Ж. Батаем как «разлучающий»), утрачивая свою определённость: человек как носитель дискурса погружён в дискурсивную среду, которая и есть тот единственный мир, который ему дан. Единственно возможной в данном контексте гносеологической аналитикой мета-уровня выступает для постмодернизма анализ самого дискурса: исследование условий его возможности, механизм осуществления его процессуальности, сравнительные аналитики различных типов дискурса и так далее. Фуко формулирует по этому поводу так называемое «правило внешнего», которое заключается в том, чтобы идти не от дискурса к его якобы наличествующему внутреннему смыслу, а от проявлений дискурса — к условиям его возможности. В рамках подобной стратегии философствования центральным предметом философии оказывается дискурс, понятый в аспекте своей формы, а это значит, что центральное внимание философия постмодернизма уделяет не содержательным, а сугубо языковым моментам. Дискурс рассматривается постмодернистской философией в контексте парадигмальной для неё презумпции «смерти субъекта»: согласно Фуко, «дискурс — это не жизнь; время дискурса — не ваше время, в каждой фразе правил закон без имени, белое безразличие». Постмодернистская парадигма «смерти субъекта» не только влечёт за собой выдвижение феномена дискурса на передний план, но и задаёт ему фундаментальный статус: «речь идёт о том, чтобы отнять у субъекта (или у его заместителя) роль некого изначального основания и проанализировать его как переменную и сложную функцию дискурса» (М. Фуко). В этом контексте дискурс начинает рассматриваться как самодостаточная форма артикуляции знания в конкретной культурной традиции — вне каких бы то ни было значимых моментов, привносимых со стороны субъекта. В этом семантическом пространстве дискурс конституируется как могущий осуществляться в автохтонном (так называемом «анонимном») режиме: «все дискурсы, каков бы ни был их статус, их форма, их ценность» разворачиваются «в анонимности шёпота» (М. Фуко).

Таким образом, дискурс трактуется постмодернизмом в качестве самодостаточной процессуальности: «Дискурс … имеет форму структуры толкований. Каждое предложение, которое уже само по себе имеет толковательную природу, поддаётся толкованию в другом предложении», — реально имеет место не интерпретационная деятельность субъекта, но «моменты самотолкования мысли» (Ж. Деррида). Это означает, что какова бы ни была цель дискурсивной процедуры, всегда — и в рамках письма, и в рамках чтения — «субъект … не бывает экстерриториальным по отношению к своему дискурсу» (Р. Барт). Вместе с тем именно процессуальность дискурсивных процедур оказывается тем пространство м, в рамках которого человек «сам превращает себя в субъекта» (М. Фуко). В данной своей интенции постмодернистская теория дискурса семантически сближается с нарратологией, в рамках которой дискурс осмысливается как «общая категория лингвистического производства», а нарратив — как «подвид дискурса» (Й. Брокмейер, Р. Харре).

Сохраняя конституированную в историко-философской традиции презумпцию социокультурной артикулированности дискурса, философия постмодернизма полагает, что «дискурс — это сложная и дифференцированная практика, подчиняющаяся доступным анализу правилам и трансформациям» (М. Фуко). Форма объективации одного и того же содержания может — в зависимости от доминирующего в обществе типа рациональности — варьироваться в самом широком диапазоне. Развивая эту идею, Фуко фиксирует следующие типы возможных трансформаций дискурсивных практик: 1) деривации (внутридискурсивные зависимости), то есть трансформации, связанные с адаптацией или исключением тех или иных понятий, их обобщения и так далее; 2) мутации (междискурсивные зависимости), то есть трансформации позиции говорящего субъекта, языка или соответствующей предметности (смещение границ объекта); 3) редистрибуции (внедискурсивные трансформации), то есть внешние по отношению к дискурсу, но не безразличные для его эволюции социокультурные процессы.

Согласно точке зрения Фуко, для конституирования типологии дискурса ни формальные, ни объективные критерии не являются приемлемыми: «существуют … собственно дискурсивные свойства или отношения (не сводимые к правилам грамматики и логики, равно как и к законам объекта), и именно к ним нужно обращаться, чтобы различать основные категории дискурсов». В качестве критериев классификации дискурсивных практик Фуко избирает «отношение к автору (или отсутствие такого отношения), равно как и различные формы этого отношения», экспрессивная ценность дискурса, открытость их для трансформаций, способы отношения дискурса и придания им ценности, способы их атрибуции и присвоения, способы адаптации дискурса к культуре (объективирующиеся в отношении к культурной традиции) и так далее. Наиболее важным моментом постмодернистской типологии дискурса является выделение особой ситуации в развитии культурной традиции, — ситуации, которая связана с автором, находящимся в «трансдискурсивной позиции». Последняя специфична тем, что открывает новый горизонт трансформаций соответствующего проблемно-семантического поля, различных по своей сущности, но неизменно релевантных исходному (авторскому) типу дискурса: согласно Фуко, происходит возвращение к исходному дискурсу, но «это возвращение, которое составляет часть самого дискурса, беспрестанно его видоизменяет, … возвращение есть действенная и необходимая работа по преобразованию самой дискурсивности» (так, например, пересмотр текстов Г. Галилея не может изменить механику, лишь добавляет нечто в массив суждений о ней; пересмотр же текстов К. Маркса — существенно меняет марксизм).

Существенным аспектом постмодернистской концепции дискурса является его интерпретация в свете идеи нелинейности: дискурс рассматривается в контексте таких презумпций, как презумпция его креативного потенциала, презумпция заложенности в нём тенденции ветвления смысла, презумпция имманентной неподчинённости дискурса принудительной внешней каузальности и других. По ретроспективной оценке постмодернизма, классическая культура, выделяя среди дискурсов, «которыми обмениваются изо дня в день», те, «которые лежат в основе некоторого числа новых актов речи, … бесконечно сказываются, являются уже сказанными и должны быть ещё сказаны», тем не менее, жёстко ограничивала креативный потенциал последних фигурами комментария и автора. Прежде всего это ограничение касается возможности случайности и в сущности направлено против неё. По мысли Фуко, «комментарий предотвращает случайность дискурса тем, что принимает её в расчет: он позволяет высказать нечто иное, чем сам комментируемый текст, но лишь при условии, что будет сказан и в некотором роде осуществлён сам этот текст». Дискурс замыкается на себя, пресекая самую возможность семантической новизны в подлинном смысле этого слова: «открытая множественность, непредвиденная случайность оказываются благодаря принципу комментария перенесёнными с того, что с риском для себя могло бы быть сказанным, — на число, форму, вид и обстоятельства повторения. Новое не в том, что сказано, а в событии его возвращения» (М. Фуко). Аналогичные функции выполняет по отношению к дискурсу и такая фигура классической традиции, как автор, с той лишь разницей, что если «комментарий ограничивал случайность дискурса такой игрой идентичности, формой которой были … повторение и тождественность», то «принцип … автора ограничивает ту же случайность игрой идентичности, формой которой являются индивидуальность и я» (М. Фуко).

Детальный анализ механизмов регуляции дискурсивных практик со стороны культуры позволяет Фуко сделать вывод о глубинной ограниченности и подконтрольности дискурса в культуре классического западноевропейского образца. Фуко связывает это с тем, что реальная креативность дискурсивных практик, открывающая возможность для непредсказуемых модификаций плана содержания, подвергает, по его мнению, серьёзным испытаниям глубинные парадигмальные установки европейского стиля мышления. Прежде всего это относится к идее универсального логоса, якобы пронизывающего космически организованное (и потому открывающегося логосу познающему) мироздание, чьи законы в силу своей необходимости делают все возможные модификации порядка вещей предсказуемыми и не выходящими за пределы интеллигибельных границ. Таящиеся в дискурсе возможности спонтанности, чреватой случайным и непредвиденным выходом за рамки предсказуемых законом состояний, ставят под угрозу сам способ бытия классического типа рациональности, основанный на космически артикулированной онтологии и логоцентризме.

Таким образом, за видимой респектабельностью того статуса, который, казалось бы, занимает дискурс в классической европейской культуре, Фуко усматривает «своего рода страх»: «все происходит так, как если бы запреты, запруды, пороги и пределы располагались таким образом, чтобы хоть частично овладеть стремительным разрастанием дискурса, … чтобы его беспорядок (креативный хаос) был организован в соответствии с фигурами, позволяющими избежать самого неконтролируемого». По оценке Фуко, страх перед дискурсом (характеризующая европейский менталитет логофобия, рядящаяся в одежды и маски логофилии) есть не что иное, как страх перед бесконтрольным и, следовательно, чреватым непредсказуемыми случайностями разворачиванием креативного потенциала дискурса, — страх перед хаосом, разверзающимся за упорядоченным вековой традицией метафизики Космосом и не регламентируемым универсальной необходимостью, «страх … перед лицом всего, что тут может быть неудержимого, прерывистого, воинственного, а также беспорядочного и гибельного, перед лицом этого грандиозного, нескончаемого и необузданного бурления дискурса». В отличие от классической традиции современная культура, по мысли Фуко, стоит перед задачей «вернуть дискурсу его характер события», то есть освободить дискурсивные практики от культурных ограничений, пресекающих возможность подлинной новизны (событийности) мысли, связанной со случайным (не заданным исходными правилами) результатом.

Рассматривая «событие» как флуктуацию в поле дискурса, Фуко наряду с этим фиксирует и её автохтонный (реализуемый на уровне самоорганизации дискурсивного поля и не сопряжённый с познавательным целеполаганием мыслящего субъекта) характер, эксплицитно противопоставляя «событие» — «творчеству» и относя последнее к числу ключевых интерпретационных презумпций европейской классики. Выдвигая — в противовес культуре классического типа, где «с общего согласия искали место для творчества, искали единство произведения, эпохи или темы, знак индивидуальной оригинальности и безграничный кладезь сокрытых значений», — радикально новую методологию исследования дискурсивных практик, Фуко разрабатывает и принципиально новый для этой сферы категориальный аппарат, эксплицитно вводящий понятие случайной флуктуации в число базисных понятийных структур новой дискурсивной аналитики. По оценке Фуко, «фундаментальные понятия, которые сейчас настоятельно необходимы, — это понятия события и серии с игрой сопряжённых с ними понятий: регулярность, непредвиденная случайность, прерывность, зависимость, трансформация». Наиболее важным методологическим выводом, в который результируется осуществлённая Фуко смена ракурса видения процессуальности дискурса, является следующий: по мнению Фуко, в сфере исследования дискурсивных практик «более уже невозможно устанавливать связи механической причинности или идеальной необходимости. Нужно согласиться на то, чтобы ввести непредсказуемую случайность в качестве категории при рассмотрении продуцирования событий».

Остро ощущая отсутствие в гуманитарной сфере «такой теории, которая позволила бы мыслить отношения между случаем и мыслью», Фуко делает значительный шаг в создании таковой концепции, рефлексивно фиксируя при этом главное её содержание в качестве введения в гуманитарное познание идеи случайности: «если задаешься целью осуществить в истории идей самый маленький сдвиг, который состоит в том, чтобы рассмотреть не представления, лежащие, возможно, за дискурсом, но сами эти дискурсы как регулярные и различающиеся серии событий, то, боюсь, в этом сдвиге приходится признать вроде этакой маленькой (и, может быть, отвратительной) машинки, позволяющей ввести в самое основание мысли случай, прерывность и материальность. Тройная опасность, которую определённая форма истории пытается предотвратить, рассказывая о непрерывном развёртывании идеальной необходимости». Особенно интересна в данном пассаже оценка указанного генератора случайностей в качестве «отвратительного», схватывающая оценку наличной культурой идеи непредсказуемой неравновесности как противной актуальным для обыденного сознания классическим идеалам линейного детерминизма, гарантирующего предсказуемое поведение систем.

Таким образом, в контексте дискурсивной аналитики Фуко в содержание философской рефлексии постмодернизма входит эксплицитное требование введения в когнитивные процедуры презумпции случайной флуктуации. В этом отношении можно говорить о том, что, фокусируя своё внимание на феномене дискурса, постмодернистская философия не задаёт особое видение последнего, но выдвигает требование разрушения традиционного дискурса, фиксируя необходимость формирования неканонических стратегий дискурсивных практик, возвращающих субъекту его атрибутивное свойство «суверенности» (Ж. Батай). Однако, согласно позиции постмодернизма, именно в процедурах отказа от традиционно понятого дискурса и подстерегает сознание дискурсивность, впитанная носителем западного типа рациональности в процессе социализации: «жертвуя смыслом, суверенность сокрушает возможность дискурса: не только прерыванием, цензурой или раной внутри дискурса (абстрактная негативность); но и вторжением, внезапно открывающим в таком отверстии предел дискурса и иное абсолютное знание» (Ж. Деррида). В связи с этим тот, кто «устроился в надёжной стихии философского дискурса, … не в состоянии прочитать по его упорядоченному скольжению такой знак, как «опыт»… (Ж. Деррида), и именно поэтому «часто, … когда полагают, что балласт гегелевской очевидности сброшен, на самом деле, не зная этого, не видя её, остаются в её власти … Никогда ещё гегелевская очевидность не казалась столь обременительной, как в этот момент, когда она нависла всем своим бременем» (Ж. Деррида). Происходит своего рода «ослепление традиционной культурой, которая выдаёт себя за естественную стихию дискурса». В этой ситуации постмодернизм постулирует необходимость, «перейдя от конечного знания к бесконечному — добраться, как бы раздвигая пределы, к иному модусу знания — недискурсивному, таким образом, чтобы вне нас родилась иллюзия удовлетворения той самой жажды знания, которая существует в нас» (Ж. Батай). Вместе с тем, однако, «попрание дискурса (и, следовательно, вообще закона…) должно, как и всякое попрание, тем или иным образом сохранить и утвердить то, что им преодолевается в злоупотреблении» (Ж. Деррида), — а именно конституировать то, что Б. Смарт обозначил в этом контексте как «еретический дискурс». К центральному проблемному полю современной интерпретации дискурса относятся такие проблемы, как проблема соотношения дискурса с идеологией (М. Пёше, Куртин, К. Фукс), — в том числе и в её советско-социалистической версии (П. Серио); проблема семантического потенциала дискурсивных сред (П. Анри, К. Арош, Ж. Гийому, Д. Мальдидьё); проблема Другого в контексте дискурсивных практик (Ж. Отье-Ревю), а также методологические проблемы аналитик дискурса.

источник

Наиме­но­ва­ние: Дискурс (образовано от греческого слова: διεξοδος — путь, изложение, рассказ; от латинского слова: discoursus — беседа, аргумент, разговор; от французского слова: discourse — речь).
Опреде­ле­ние: Дискурс — это вербально артикулированная форма объективации содержания человеческого сознания, регулируемая доминирующим в той или иной социокультурной традиции типом рациональности.
Дискурс: КоммуникацияФилософия
Субдис­курс: Семиотика
Связан­ные концепты: Дискурс-анализ
Текст статьи: Авторы: М. А. Можейко. Г. Б. Гутнер, А. П. Огурцов. Т. X. Керимов. Подготовка элект­рон­ной публи­ка­ции и общая редакция: Центр гумани­тарных техно­логий. Инфор­ма­ция на этой стра­нице пери­оди­чески обнов­ля­ется. Послед­няя редакция: 10.12.2019.