Меню Рубрики

Анализ какая есть желаю вам другую

  • Я — фотографПлагин для публикации фотографий в дневнике пользователя. Минимальные системные требования: Internet Explorer 6, Fire Fox 1.5, Opera 9.5, Safari 3.1.1 со включенным JavaScript. Возможно это будет рабо
  • 5 друзейСписок друзей с описанием. Данное приложение позволяет разместить в Вашем блоге или профиле блок, содержащий записи о 5 Ваших друзьях. Содержание подписи может быть любым — от признания в любви, до
  • СтенаСтена: мини-гостевая книга, позволяет посетителям Вашего дневника оставлять Вам сообщения. Для того, чтобы сообщения появились у Вас в профиле необходимо зайти на свою стену и нажать кнопку «Обновить
  • ОткрыткиПерерожденный каталог открыток на все случаи жизни
  • Всегда под рукойаналогов нет ^_^ Позволяет вставить в профиль панель с произвольным Html-кодом. Можно разместить там банеры, счетчики и прочее

Коллекционные лопаты Мой добрый друг, распродает часть своей коллекции. Лопатки уникальные, знаю .

План дома Общая площадь с гаражом 114,6м2 Общая площадь с гаражом 114,6м2 Этажей 2 Га.

Чудесное превращение обычной хрущевки План до перепланировки .

Шторы для зала : как подобрать модные шторы правильно Шторы играют очень важную роль в дизайне.

НИ ОДИН ГОСТЬ НЕ УШЕЛ, НЕ ПОПРОСИВ ЭТОТ РЕЦЕПТ. Автор:Людмила П.

Какая есть. Желаю Вам другую,
Свободную от муки что-то петь,
Не видевшую то, как на асфальте я рисую
Глаза, с зеленым смешивая медь.

Желаю Вам кого-нибудь постарше,
Поболе уважающую брак.
Не дай ей Бог, как мне, не верить в свадебные марши,
Не дай ей Бог, как мне, любить собак.

Желаю Вам повыше и красивей,
С глазами — темно-синяя пастель,
Чтоб если Вы попали в мой любимейший из ливней —
Горячий чай носила Вам в постель.

Желаю Вам поверившую слепо,
Влюбленную, что с Вами ни случись.
Но только пусть не будет рифмовать с душою небо —
Ведь это сильно усложняет жизнь.

Какая есть — желаю Вам другую,
Не слышавшую искренность мою.
Но, даже если я Вас к ней ни капли не ревную,
То никогда ее не полюблю.


У Анны Андреевны Ахматовой есть стихотворение. Созвучно.

Анна Ахматова
«Какая есть. Желаю вам другую. «

Какая есть. Желаю вам другую,
Получше.
Больше счастьем не торгую,
Как шарлатаны и оптовики.
Пока вы мирно отдыхали в Сочи,
Ко мне уже ползли такие ночи,
И я такие слышала звонки!

Не знатной путешественницей в кресле
Я выслушала каторжные песни,
А способом узнала их иным.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Над Азией весенние туманы,
И яркие до ужаса тюльпаны
Ковром заткали много сотен миль.
О, что мне делать с этой чистотою,
Что делать с неподкупностью простою?
О, что мне делать с этими людьми!
Мне зрительницей быть не удавалось,
И почему-то я всегда вторгалась
В запретнейшие зоны естества.
Целительница нежного недуга,
Чужих мужей вернейшая подруга
И многих — безутешная вдова.
Седой венец достался мне недаром,
И щеки, опаленные пожаром,
Уже людей пугают смуглотой.
Но близится конец моей гордыне,
Как той, другой — страдалице Марине, —
Придется мне напиться пустотой.
И ты придешь под черной епанчою,
С зеленоватой страшною свечою,
И не откроешь предо мной лица.
Но мне недолго мучиться загадкой —
Чья там рука под белою перчаткой
И кто прислал ночного пришлеца.

источник

«Какая есть. Желаю вам другую,

Получше. Больше счастьем не торгую…» А.А.

В конце мая у Анны Андреевны случился первый инфаркт, и поэтесса была направлена в больницу, а потом на восстановление в санаторий «Удельное» под Москвой.

Кроме того, в Союзе писателей было решено выделить Ахматовой, давно отягощенной заболеванием сердца и легких, летний домик в писательском поселке Комарово под Ленинградом. Царское поощрение!

— А у меня усадьба! Личная. В Комарово! — сообщила Анна Андреевна по телефону Фаине Раневской. — Как ты думаешь, княжеский титул последует?

Та помолчала, потом заметила:

— Не знала, что там есть кладбище… Извини, моя мигрень всегда ноет в сторону юмора. Могу только сказать, что если подарок отвалили, исходя из знакомой нам закономерности, следом должны дать под жопу…

В Комарово Анна Андреевна приехала одна с шофером, выделенным СП. Не стала дожидаться Ардовых — кто на съемках, кто на гастролях. Не терпелось посмотреть жилье! И еще море рядом!

Выбралась из «Москвича» — грузная, тяжелоногая, набирая песок в низкие туфли, и увидала зеленый невзрачный домик под соснами. Огляделась: песок и лес торчащих шершавых бревен, высоко где-то раскачивающий колючими шапками. Одиноко, неприглядно. Тяжело села на ступеньки крылечка «усадьбы», с трудом распрямила разнывшиеся за время поездки колени и чуть слезу не пустила: «последний приют» больше походил на ссыльное место, чем на дачу для отдыха. Или собачий домик. И куда подевались воспоминания о «сталинском ампире»? Ну что им стоило хоть загогулину резную над окном прибить? Равнодушной к жилищной эстетике Ахматовой собственный дом хотелось бы видеть повнушительней. Из чувства гармонии. После Фонтанного-то дома…

— Ну как, подходят хоромы? Здесь у всех такие, кто не семейный, — объяснил сопровождавший.

— Хорошая будка. Чего еще надо старой собаке.

— Ключи дать, аппартаменты смотреть будете?

— Не надо ключей. Чего смотреть? Так беру. — И пошла к машине, жалея, что не дождалась Ардовых.

В Москве печалилась Нине Ольшевской:

— Там сосны, а я к ним в Царском не привыкла. Они ж все солнце заслоняют и шумят, тревожно так, сумрачно. А песок… Из ушей и из носа сыпаться будет. Вдобавок к тому, который Фаина называет «выхлопным».

— Да что вы, Анна Андреевна! Сосновый лес — самый здоровый! Там и воздух, и сушь, и земляника, и грибы, — заверил Алеша Баталов. Он умел говорить очень убедительно.

— Грибы? Вот уж занятие — с моей комплекцией с лукошком по коряжинам прыгать! Все кусты переломаю, — уже улыбалась Анна Андреевна, поверив и в землянику, и в грибы.

К следующему визиту (уже в компании Ардовых, Пуниных) природа выставила иные декорации — праздничные: лес был пронизан солнцем и птичьей трелью, что-то краснело рубиновыми гроздьями в редколистых кустах… А ромашечка! Что за прелесть эта ромашечка!

— Леш, ну ты только глянь! — Анна Андреевна торжественно оборвала последний лепесток: — Лю-бит!

— Кабы один! Тут всего поля не хватит. Придется у вашей крепости наряд выставлять, — с улыбкой опечалился Алексей.

— А вот вам специальный подарочек — не от Союза, а от матушки-природы. — Ольга отошла от крайней сосны, корни которой прикрывала растопыренной юбкой-клёш. — Как подготовились?

— Красота-то писаная! Чудеса в решете. Рыжики? — склонилась Анна Андреевна.

— Лисички. Они стайками растут, никогда червивыми не бывают, а на вкус — сладкие.

Кряхтя, дама в лиловом нарядном платье села прямо на ковер сосновых игл, сняла с шеи иностранной расцветки платок, расстелила на траву и стала собирать в него грибы, осторожно выкручивая ножки, а не вырывая, чтобы не повредить грибницу, — как учили в Слепнево.

Потом аккуратно чистила, затем жарила…

Жизнь среди сосен сложилась: «будка» стала любимым домом «странницы», сосны — подругами. Мебелишку — не богатую, но самую необходимую — в комнатки завезли, книги и вещички Акумы переправили. И не зарастала с тех пор к зеленой Будке народная тропа. Анна Андреевна повадилась собирать лисички, любила застолья и даже проследила, чтобы были посажены цветы — причем многолетние.

В Будке ее опекали Лев Аренс с женой. Аренс, брат первой жены Николая Пунина, великолепный старик с длинной седой бородой, с раннего лета ежедневно отправлялся на велосипеде купаться в холодном Щучьем озере, расположенном неподалеку…

Именно в Комарове Анна принимала обычно гостей из-за границы, и там же летом 1962 года на даче профессора Алексеева она встретилась с американским поэтом Робертом Фростом…

Осенью следующего года ей передали английский журнал с очерченной карандашом статьей: «В северном вестибюле Национальной галереи в Лондоне, — прочла Анна Андреевна, — открыта серия напольных мозаик Б. В. Анрепа «Современные добродетели». На мозаичном панно «Сострадание» изображена русская поэтесса Анна Ахматова, спасаемая ангелом от ужасов войны». Через час ей уже звонили с поздравлениями из английского посольства.

Анна с успехом встретилась с делегацией английских студентов в ленинградском Доме писателей. Ее стихи знали в переводах, впрочем, эти юные филологи достаточно понимали русский, чтобы послушать, как читает сама Ахматова. Ее голос и облик произвели настолько благородное впечатление, что о выступлении Ахматовой заговорили в верхах. К тому же мозаика Анрепа «Сострадание», изображающая молодую поэтессу под защитой Ангела, вызывала повышенный интерес к этой «посланнице мира». Найдя момент подходящим, Анна Андреевна подала ходатайство по пересмотру уголовных дел Льва Гумилева.

В декабре в качестве делегата Ахматова присутствовала на Втором съезде писателей, а в мае 1956 года, во многом благодаря хлопотам Александра Фадеева, на четыре года раньше срока был освобожден из лагерей ее сын.

Летом 1956 года, когда Ахматова гостила у Ардовых, ей позвонил Исайя Берлин, находящийся в Москве, и попросил о встрече. Разве она могла согласиться теперь, едва вызволив сына? Ахматова отказалась повидаться с Берлиным, но их телефонный разговор и невозможность встречи всколыхнули воспоминания о знакомстве в 1946 году. Теперь единственной формой их общения могла быть «невстреча». И прекрасные свидания в поэтическом пространстве — тогдашнем «виртуале» для умеющих «летать» в сферах вымысла. В цикле «Шиповник цветет», посвященном Исайе Берлину, эта «несостоявшаяся встреча», которая «еще рыдает за углом», будто придала Ахматовой силы вынести все, что бы ни уготовила ей судьба:

источник

«Хорошо прожитая жизнь — долгая жизнь». Это изречение Леонардо да Винчи по отношению к Анне Ахматовой справедливо вдвойне. Она не только хорошо, достойно прожила свою жизнь, но срок, отпущенный ей на земле, и в самом деле оказался удивительно долгим.

Однако, радуясь творческому долголетию Ахматовой, нельзя не сказать о некоторых особенностях мемуарной литературы о ней, проистекающих из этого фактора. Почему мы имеем столь богатую мемуарную литературу об Александре Блоке или Сергее Есенине? Очевидно, не только потому, что эти поэты уже при жизни осознавались современниками как классики, но не в меньшей степени и потому, что оба они ушли из жизни в молодом возрасте. О них было кому вспомнить. Анна Ахматова пережила много своих, так сказать, потенциальных мемуаристов. В стихах ее мы находим горестные слова по поводу этих потерь:

Вкусили смерть свидетели Христовы,
И сплетницы-старухи, и солдаты,
И прокуратор Рима — все прошли.

И нет уже свидетелей событий,
И не с кем плакать, не с кем вспоминать.

Эти стихи были написаны, когда их автору исполнилось 56 лет. По нынешним меркам, казалось бы, не такой уж солидный возраст. Однако за спиной поэта были уже «три войны», осветившие «страшный путь» ее поколения, «пытки, ссылки и казни» родных и близких, друзей и сограждан. Нам остается только гадать о том, какие удивительные строки могли бы посвятить Анне Ахматовой Николай Гумилев, Николай Недоброво, Владимир Шилейко, Михаил Лозинский, Осип Мандельштам. Сама Анна Ахматова, вспоминая о двух своих встречах с великой современницей-соперницей Мариной Цветаевой, записала: «Страшно подумать, как бы описала эти встречи сама Марина, если бы она осталась жива, а я бы умерла 31 августа 41 г. Это была бы «благоуханная легенда», как говорили наши деды. Может быть, это было бы причитание по 25-летней любви, которая оказалась напрасной, но во всяком случае это было бы великолепно». Верная долгу памяти, Ахматова в конце жизни торопилась создать книгу, которая должна была бы стать «родной сестрой» «Шума времени» и «Охранной грамоты», заблаговременно написанных Мандельштамом и Пастернаком, но даже и ее долгой жизни не хватило поэту, чтобы закончить «Листки из дневника», или «Мои полвека»,— так эта книга должна была называться.

На страницах этого сборника читатель найдет имена Гумилева, Недоброво, Шилейко, Мандельштама. Да, они не успели написать воспоминаний об Ахматовой, зато успели посвятить ей стихи. Этих стихотворных посвящений при жизни поэта возникло столь много, что в 1925 году в Ленинграде была выпущена поэтическая антология «Образ Ахматовой» тиражом всего 50 экземпляров. Это уникальное издание, вышедшее под редакцией Э. Ф. Голлербаха, стало первым коллективным мемуарным портретом Анны Ахматовой в стихах. А к концу жизни Ахматовой число стихотворных посвящений настолько выросло, что она собрала их в так называемой «полосатой тетради» и дала ей название «В ста зеркалах». Название это, быть может, подсказано одним из посвящений — стихотворением Сергея Рафаловича «Расколотое зеркало»:

Сплетя хулу с осанною,
с добром венчая зло,
в свое тысячегранное
глядишься ты стекло.

Осанна, которой было встречено появление звезды ахматовской поэзии на литературном небосклоне, вскоре действительно сменилась хулой. И если бы слух о смерти Ахматовой в 1921 году не оказался ложным и разделила бы она участь Блока и Гумилева, то мы бы имели перед собой совсем другую книгу. Можно не сомневаться, что современники сумели бы воздать Анне Андреевне должное и «чадными хвалами задымили» бы ее четко сформировавшийся к тому времени поэтический образ. Но она осталась жива, и самое главное было еще впереди. Ближайший свидетель и летописец тех ахматовских «дней и лет», писатель П. Н. Лукницкий вспоминал в позднейшем письме к Ахматовой о том очень непростом для нее времени: «Огромное благородство, подвиг самоотверженности понадобились от Вас, чтобы перейти в иную эпоху, встретившую было Вас ураганным, противным ветром,— перейти, не потеряв себя, не изменив ни себе, ни единому принципу человечности, ни родной России. » Именно тогда, на рубеже 20-х годов, «неистовые ревнители» новой, «пролетарской» культуры попытались замуровать Ахматову в ее прекрасное прошлое, числя ее в современности по ведомству «осколков разбитого вдребезги». Один из них, В. Перцов, автор будущих монографий о Маяковском, писал в 1925 году на страницах «Жизни искусства»: «. у языка современности нет общих корней с тем, на котором говорит Ахматова, новые живые люди остаются или останутся холодными и бессердечными к стенаниям женщины, запоздавшей родиться или не сумевшей вовремя умереть, да и самое горькое ее страдание сочтут непонятной прихотью».

Но именно тогда Анна Ахматова, эта, пользуясь словами любимого ею Некрасова, «всевыносящая мать», и показала свою жизнестойкость, умение жить, не идя ни на какие компромиссы, великое умение не гнуться под бременем «болей, бед и обид». Эту черту ее облика невольно подмечали даже ее хулители, и некоторые их статьи имеют несомненную мемуарную ценность. Например, студент университета Ф. Левин, прослушав выступление Ахматовой в клубе этого заведения, где она выступала с новой для нее компанией «Серапионовых братьев», записал свое впечатление:

Читайте также:  Виды экономического анализа какой прогноз

«Так же чопорно сжаты губы, так же певуче дрожит голос, так же исходят от нее духи французские, не то шипр Коти, не то Убиган.

И льются, льются бесконечные вариации на все ту же изжеванную тему будуарной поэзии: любовь, ревность и тоска, тоска.

Пять с лишним лет революции прошли над Ахматовой, не задев даже ее великолепной прически».

Футуристы в своих попытках «сбросить Пушкина с парохода современности» не жаловали и Ахматову, за которой давно утвердилась слава продолжательницы пушкинских традиций. Но, пожалуй, еще более печальную роль в дальнейшей судьбе поэта невольно сыграла лекция Корнея Чуковского «Ахматова и Маяковский», прочитанная им в 1920 году и вызвавшая оживленную полемику. Скорее всего, популярный критик вовсе не хотел тех циркулярных выводов, которые вызвала его лекция. Однако Луначарский в рецензии на альманах «Дом искусств», где была напечатана статья Чуковского, сделал именно такой вывод: «Пожалуй, затворницу Ахматову можно считать типичнейшей представительницей старого мира. Да и охватил ее, при малом объеме ее мирка, Чуковский всю. Я протестую против того, чтобы старой России, с ее символической представительницей, тихой и изящной Ахматовой, противопоставили новую Россию под именем маяковщины». Такой взгляд на творчество Ахматовой через четыре года был узаконен в резолюции ЦК 1925 года, после которого для Ахматовой на 15 лет закрылись двери всех печатных изданий. В такой обстановке травли и замалчивания Ахматовой, «награжденной» немотою, было нелегко даже просто физически выжить, тем более что уже в 1935 году происходит первый арест ее сына и мужа. Характерно, что именно в 1935 году старый друг Ахматовой, поэт-символист Г. И. Чудаков, которого она посетила в Москве, сделал после беседы с ней такую запись: «Она замучена своей биографией». Но даже в эти годы вынужденного молчания Ахматову не оставляют в беде ее друзья, недостатка в которых она не испытывала никогда. С 1924 года у нее появляется свой «Эккерман» — молодой филолог Павел Лукницкий, в течение шести лет ведущий подневные записи бесед с Ахматовой. В 30-е годы начинает писать «Записки об Анне Ахматовой» Л. К. Чуковская — один из самых преданных друзей поэта. Эти работы, наполненные огромным количеством фактических материалов, драгоценных свидетельств каждодневного быта поэта, представляют несомненную самостоятельную ценность. Люди, окружающие Ахматову, понимали — особенно ближе к концу ее жизни,— что рядом с ними живет великий поэт, быть может последний классик, унаследовавший пушкинскую лиру. Такое восприятие было особенно свойственно тем, кто встречался с Ахматовой редко, расценивая каждую встречу как подарок судьбы. У тех людей, кто составлял ближайшее ахматовское окружение, этот пиетет, естественно, исчезал или, точнее, соседствовал с образом обычного человека, с присущими каждому человеческими слабостями.

Ахматова высоко ценила талант дружбы и сама была наделена этим талантом в высочайшей степени. В «Надписи на книге» 1940 года, посвященной Лозинскому, она сказала о дружбе мудро и лаконично:

Души высокая свобода,
Что дружбою наречена.

Эта «души высокая свобода» была необходима Ахматовой как воздух, и особенно она ценила счастье общения с равными ей по духу людьми. Их к концу жизни поэта оставалось все меньше («А вы, друзья! Осталось вас немного,— Последние, вы с каждым днем милей. »! — Н. И. Харджиев, А. М. Габричевский, Б. В. Томашевский, В. М. Жирмунский,— каждый из них занимал свое особое место в душе поэта. Но если круг этих друзей «первого призыва» с годами неумолимо редел, то ширился ему на смену круг «неведомых друзей» поэта — ее читателей. Письма читателей по праву входят в содержимое сборника, ведь Ахматова очень ценила эту заочную дружбу, тщательно хранила наиболее интересные читательские письма, использовала некоторые образы, подсказанные ей читателями, в своих стихах.

Последние годы жизни Анны Ахматовой, отмеченные международным признанием ее заслуг, всенародной любовью, были далеко не безоблачными. Всегдашняя безбытность, вплотную подступившие с возрастом недуги, трудные отношения с единственным сыном окрашивали их в трагические тона, недаром целый ряд мемуаристов сравнивает стареющую Ахматову с королем Лиром. Но осень своей жизни Анна Ахматова не случайно назвала «плодоносной» — все невзгоды и тяготы побеждала неутолимая страсть к творчеству, не затихающая ни на минуту. Иные мемуаристки, как, например, Маргарита Алигер и Наталья Ильина, пишут об этой поре как об эпохе сплошной «ахматовки» — то есть застольных увеселений, суетных разговоров о славе. Да, и это было в жизни Ахматовой. В течение многих лет гонимая и непризнанная, на склоне жизни она не была равнодушна к мирской суете, поклонникам и лавровым венкам. Но удивительно все же то, что дверь ахматовской дачи, прозванной ею «Будкой», не закрывалась для посетителей, а число их в иные дни доходило до двадцати, и для каждого у Ахматовой находилось и дружественное внимание, и ласковое слово. Удивительно то, что при таком сверхчеловеческом режиме она находила время и силы работать, покрывать страницы записных книжек новыми замыслами, и замыслы эти к концу жизни поэта все ширились и росли. И прав был Николай Рыленков, когда в некрологе, напечатанном в «Литературной газете» отметил: «До самых последних дней поэзия Ахматовой набирала высоту. и в этом одна из удивительнейших особенностей ее нестареющего таланта, который все время рос, мужал, обогащался, ничего не теряя».

Все это так. Однако нельзя не отметить одну особенность, имеющую непосредственное отношение к воспоминаниям о поэте. В последние годы жизни Ахматова была окружена восторженным поклонением ее «свиты», в числе которой были люди, пытавшиеся сотворить из нее кумира. Это проявилось и в многочисленных стихотворных посвящениях молодых поэтов своей «королеве». Как типичный пример можно привести строки совсем молодого тогда Владимира Корнилова:

Бога не было. Ахматова
На земле тогда была.

Будучи исключительно умным человеком, Анна Ахматова хорошо понимала истинную цену этих похвал. «Ведь мальчики, альбомы, вопросы о новых произведениях — это и есть слава. Это, и больше ничего» — такое примечание сделала Ахматова для себя в «Листках из дневника». И все-таки заботы о своей «славе», может быть, слишком занимали Ахматову. Как бы предупреждая будущих исследователей ее творчества, она составляет собственную библиографию, список портретов, музыкальных произведений, написанных на ее стихи, и т. д. К этому времени относится и попытка Ахматовой «откорректировать» свою биографию, вычеркнув из нее все, по ее мнению, лишнее и нежелательное. Чрезмерно суровое, а порой даже неприязненное отношение Ахматовой к собственным ранним стихам распространяется и на все обстоятельства, с рождением этих стихов связанные. В набросках к автобиографической книге прозы «Мои полвека» Ахматова дает угодную ей однозначную трактовку этих обстоятельств. Однако многие ее современники, оказавшиеся за рубежом и выпустившие там свои мемуары, каждый по-своему писали об их общей с Ахматовой молодости, и некоторые из этих писаний вызывали у поэта раздражение, возмущение, желание полемизировать с ними. Конечно, нельзя не согласиться с Ахматовой в ее отрицательной оценке, например, мемуаров редактора журнала «Аполлон» С. К. Маковского, который в своих вышедших на Западе книгах «Портреты современников» и «На Парнасе Серебряного века» позволил себе судить о сугубо личных отношениях Ахматовой и Гумилева. В целях защиты от этого мемуариста Анна Андреевна попросила свою ближайшую подругу Валерию Сергеевну Срезневскую написать правдивую повесть о ее отношениях с Гумилевым. Однако и воспоминания Срезневской не удовлетворили Ахматову, и она попыталась их отредактировать, убирая все, по ее мнению, лишнее, второстепенное. «Сколько людей, столько и мнений»,— гласит русская пословица. Поэтому, как бы ни раздражали Ахматову мнения свидетелей ее молодости, мы не можем жертвовать ими в угоду лишь одному ее мнению. Мемуары Георгия Иванова или Ирины Одоевцевой тоже вызывали гневные ахматовские инвективы. Но современный читатель, учитывая мнение поэта, не может не увидеть искренней доброжелательности по отношению к Ахматовой, которой пронизаны эти мемуары, а главное, обилие жизненных подробностей позволяющих понять и сложность личной жизни Ахматовой, и ее неколебимую патриотическую позицию, на всю жизнь запомнившуюся самоизгнанникам Г. Иванову и И. Одоевцевой.

К наиболее волнующим документам биографии Ахматовой надо отнести и исповедальные письма других спутников жизни Ахматовой — Артура Лурье и Николая Лунина. В этих письмах высвечивается масштаб личности Ахматовой, оставившей неизгладимый след в судьбах этих по-своему значительных художников.

Мемуарная литература об Ахматовой множится с каждым годом. К сожалению, «хрестоматийный глянец» накладывает свой отпечаток на некоторые, появившиеся за последнее время, воспоминания. Это происходит тогда, когда мемуарист описывает своего героя только с одной точки зрения — снизу вверх. Чтобы избегнуть налета иконописности, мы стремились в нашем сборнике дать «панорамное» видение Ахматовой, предоставить право голоса не только поклонникам поэта, но и людям, по своим жизненным позициям как будто далековатым от Ахматовой. Таковы, к примеру, воспоминания Г. П. Макогоненко, И. В. Бахтерева, И. С. Эвентова. Очевидно, далеко не со всеми оценками этих мемуаристов согласятся почитатели Анны Андреевны, но все воспоминания в целом дают более полную и далеко не однозначную картину ленинградского литературного и человеческого окружения Ахматовой во вторую половину ее жизни.

Анна Ахматова уже первыми своими книгами снискала славу поэта по преимуществу петербургского. Певцом нашего города она оставалась всегда, как бы этот город ни назывался — Петербургом, Петроградом или Ленинградом. «А я один на свете город знаю И ощупью его во сне найду. » — такими словами на все времена передала Ахматова свое отношение к Городу. А в выступлении по Ленинградскому радио в конце сентября 1941 года, обращаясь к согражданам, Анна Ахматова еще раз подтвердила свою нерасторжимую связь с Городом: «Вся жизнь моя связана с Ленинградом — в Ленинграде я стала поэтом, Ленинград стал для моих стихов их дыханием. »

Однако, избалованная славой в начале своего пути, Анна Ахматова далеко не просто вошла в круг мастеров советской литературы. Между тем все ее этапные произведения — трагический «Реквием», ленинградский цикл «Ветер войны», «Северные элегии», наконец, величественная «Поэма без героя» — напрямую связаны с Ленинградом, его улицами, каналами, многократно воспетым ею «Фонтанным Домом», При всем этом Анна Ахматова никогда не была поэтом «местного, ленинградского значения», хотя город на Неве всегда оставался главным героем ее поэзии. В Ленинграде Ахматову любили всегда, несмотря на заговор молчания, десятилетиями окружавший ее имя. К ней неизменно тянулись молодые поэты, на ее строгий суд несли свои первые стихотворные попытки Ольга Берггольц и Борис Корнилов, Александр Кушнер и Глеб Горбовский, Дмитрий Бобышев и Иосиф Бродский.

Но в Ленинграде Ахматовой привелось вынести и самое тяжкое испытание из всех выпавших ей на долю — «гражданскую казнь», учиненную тогдашним «верховным идеологом» А. А. Ждановым. В его докладе «О журналах „Звезда и „Ленинград»» поэзия Ахматовой была признана «антинародной», а сама Ахматова названа «монахиней» и «блудницей». В те черные августовские дни 1946 года поэт, преданный высочайшей анафеме, познал цену и предательства, и истинной, отважной дружбы. И трудно сказать, выжила ли бы в те дни и годы Анна Ахматова, если бы не забота и внимание сына — Льва Николаевича Гумилева, если бы не поддержка верных друзей — В. Г. Адмони О. Ф. Берггольц, А. В. Любимовой, С. К. Островской, семей Томашевских, Рыбаковых. Об этой нелегкой полосе в жизни Ахматовой рассказывают воспоминания Г. П. Макогоненко, страницы дневника художницы А. В. Любимовой.

С 1956 года наступает последнее десятилетие жизни поэта, увенчанное всенародным признанием, международными премиями, наполненное каждодневной творческой работой и отягощенное болезнями. В эти годы, когда Ахматову много печатали, когда ее материальные дела наконец поправились, ее отношения с Ленинградским Союзом писателей были далеки от идиллии. Несмотря на старания тогдашнего руководства писательской организации во главе с Александром Прокофьевым устроить ахматовскии быт, улучшить условия ее работы, были у нее основания для обид и огорчений. Об этом много говорится в воспоминаниях преданнейшего друга Ахматовой Сильвы Гитович. Но, может быть, именно в это последнее десятилетие она почувствовала свое истинное, завоеванное ценой бескомпромиссного служения правде место не только в рядах советской литературы, но и в истории своей страны. Недаром свое автобиографическое вступление к книге 1961 года Ахматова закончила такими словами: «Читатель этой книги увидит, что я не переставала писать стихи. Для меня в них — связь моя с временем, с новой жизнью моего народа. Когда я писала их, жила теми ритмами, которые звучали в героической истории моей страны. Я счастлива, что жила в эти годы и видела события, которым не было равных».

Со дня кончины Анны Ахматовой минуло почти четверть века — срок достаточный для того, чтобы определилось истинное место и роль поэта в литературном ряду, в истории общества. Анна Ахматова и сегодня — живой, действующий поэт, чье творчество созвучно процессам демократизации и гласности, обновившим нравственный климат нашей страны. Одним из практических результатов этих процессов явилось решение Политбюро ЦК КПСС 1988 года о признании ошибочным постановления 1946 года.

Не иссякает поток стихотворных посвящений Ахматовой, воспоминаний о поэте. Благодарная память потомков стремится уберечь от все стирающего бега времени неповторимые черты великой женщины, гражданки, патриотки своего Отечества. Благодарной памятью потомков осуществлен и этот сборник, вместивший «три эпохи воспоминаний».

источник

«Хорошо прожитая жизнь — долгая жизнь». Это изречение Леонардо да Винчи по отношению к Анне Ахматовой справедливо вдвойне. Она не только хорошо, достойно прожила свою жизнь, но срок, отпущенный ей на земле, и в самом деле оказался удивительно долгим.

Однако, радуясь творческому долголетию Ахматовой, нельзя не сказать о некоторых особенностях мемуарной литературы о ней, проистекающих из этого фактора. Почему мы имеем столь богатую мемуарную литературу об Александре Блоке или Сергее Есенине? Очевидно, не только потому, что эти поэты уже при жизни осознавались современниками как классики, но не в меньшей степени и потому, что оба они ушли из жизни в молодом возрасте. О них было кому вспомнить. Анна Ахматова пережила много своих, так сказать, потенциальных мемуаристов. В стихах ее мы находим горестные слова по поводу этих потерь:

Вкусили смерть свидетели Христовы,
И сплетницы-старухи, и солдаты,
И прокуратор Рима — все прошли.

И нет уже свидетелей событий,
И не с кем плакать, не с кем вспоминать.

Эти стихи были написаны, когда их автору исполнилось 56 лет. По нынешним меркам, казалось бы, не такой уж солидный возраст. Однако за спиной поэта были уже «три войны», осветившие «страшный путь» ее поколения, «пытки, ссылки и казни» родных и близких, друзей и сограждан. Нам остается только гадать о том, какие удивительные строки могли бы посвятить Анне Ахматовой Николай Гумилев, Николай Недоброво, Владимир Шилейко, Михаил Лозинский, Осип Мандельштам. Сама Анна Ахматова, вспоминая о двух своих встречах с великой современницей-соперницей Мариной Цветаевой, записала: «Страшно подумать, как бы описала эти встречи сама Марина, если бы она осталась жива, а я бы умерла 31 августа 41 г. Это была бы «благоуханная легенда», как говорили наши деды. Может быть, это было бы причитание по 25-летней любви, которая оказалась напрасной, но во всяком случае это было бы великолепно». Верная долгу памяти, Ахматова в конце жизни торопилась создать книгу, которая должна была бы стать «родной сестрой» «Шума времени» и «Охранной грамоты», заблаговременно написанных Мандельштамом и Пастернаком, но даже и ее долгой жизни не хватило поэту, чтобы закончить «Листки из дневника», или «Мои полвека»,— так эта книга должна была называться.

Читайте также:  Простата анализ какие надо сдать

На страницах этого сборника читатель найдет имена Гумилева, Недоброво, Шилейко, Мандельштама. Да, они не успели написать воспоминаний об Ахматовой, зато успели посвятить ей стихи. Этих стихотворных посвящений при жизни поэта возникло столь много, что в 1925 году в Ленинграде была выпущена поэтическая антология «Образ Ахматовой» тиражом всего 50 экземпляров. Это уникальное издание, вышедшее под редакцией Э. Ф. Голлербаха, стало первым коллективным мемуарным портретом Анны Ахматовой в стихах. А к концу жизни Ахматовой число стихотворных посвящений настолько выросло, что она собрала их в так называемой «полосатой тетради» и дала ей название «В ста зеркалах». Название это, быть может, подсказано одним из посвящений — стихотворением Сергея Рафаловича «Расколотое зеркало»:

Сплетя хулу с осанною,
с добром венчая зло,
в свое тысячегранное
глядишься ты стекло.

Осанна, которой было встречено появление звезды ахматовской поэзии на литературном небосклоне, вскоре действительно сменилась хулой. И если бы слух о смерти Ахматовой в 1921 году не оказался ложным и разделила бы она участь Блока и Гумилева, то мы бы имели перед собой совсем другую книгу. Можно не сомневаться, что современники сумели бы воздать Анне Андреевне должное и «чадными хвалами задымили» бы ее четко сформировавшийся к тому времени поэтический образ. Но она осталась жива, и самое главное было еще впереди. Ближайший свидетель и летописец тех ахматовских «дней и лет», писатель П. Н. Лукницкий вспоминал в позднейшем письме к Ахматовой о том очень непростом для нее времени: «Огромное благородство, подвиг самоотверженности понадобились от Вас, чтобы перейти в иную эпоху, встретившую было Вас ураганным, противным ветром,— перейти, не потеряв себя, не изменив ни себе, ни единому принципу человечности, ни родной России. » Именно тогда, на рубеже 20-х годов, «неистовые ревнители» новой, «пролетарской» культуры попытались замуровать Ахматову в ее прекрасное прошлое, числя ее в современности по ведомству «осколков разбитого вдребезги». Один из них, В. Перцов, автор будущих монографий о Маяковском, писал в 1925 году на страницах «Жизни искусства»: «. у языка современности нет общих корней с тем, на котором говорит Ахматова, новые живые люди остаются или останутся холодными и бессердечными к стенаниям женщины, запоздавшей родиться или не сумевшей вовремя умереть, да и самое горькое ее страдание сочтут непонятной прихотью».

Но именно тогда Анна Ахматова, эта, пользуясь словами любимого ею Некрасова, «всевыносящая мать», и показала свою жизнестойкость, умение жить, не идя ни на какие компромиссы, великое умение не гнуться под бременем «болей, бед и обид». Эту черту ее облика невольно подмечали даже ее хулители, и некоторые их статьи имеют несомненную мемуарную ценность. Например, студент университета Ф. Левин, прослушав выступление Ахматовой в клубе этого заведения, где она выступала с новой для нее компанией «Серапионовых братьев», записал свое впечатление:

«Так же чопорно сжаты губы, так же певуче дрожит голос, так же исходят от нее духи французские, не то шипр Коти, не то Убиган.

И льются, льются бесконечные вариации на все ту же изжеванную тему будуарной поэзии: любовь, ревность и тоска, тоска.

Пять с лишним лет революции прошли над Ахматовой, не задев даже ее великолепной прически».

Футуристы в своих попытках «сбросить Пушкина с парохода современности» не жаловали и Ахматову, за которой давно утвердилась слава продолжательницы пушкинских традиций. Но, пожалуй, еще более печальную роль в дальнейшей судьбе поэта невольно сыграла лекция Корнея Чуковского «Ахматова и Маяковский», прочитанная им в 1920 году и вызвавшая оживленную полемику. Скорее всего, популярный критик вовсе не хотел тех циркулярных выводов, которые вызвала его лекция. Однако Луначарский в рецензии на альманах «Дом искусств», где была напечатана статья Чуковского, сделал именно такой вывод: «Пожалуй, затворницу Ахматову можно считать типичнейшей представительницей старого мира. Да и охватил ее, при малом объеме ее мирка, Чуковский всю. Я протестую против того, чтобы старой России, с ее символической представительницей, тихой и изящной Ахматовой, противопоставили новую Россию под именем маяковщины». Такой взгляд на творчество Ахматовой через четыре года был узаконен в резолюции ЦК 1925 года, после которого для Ахматовой на 15 лет закрылись двери всех печатных изданий. В такой обстановке травли и замалчивания Ахматовой, «награжденной» немотою, было нелегко даже просто физически выжить, тем более что уже в 1935 году происходит первый арест ее сына и мужа. Характерно, что именно в 1935 году старый друг Ахматовой, поэт-символист Г. И. Чудаков, которого она посетила в Москве, сделал после беседы с ней такую запись: «Она замучена своей биографией». Но даже в эти годы вынужденного молчания Ахматову не оставляют в беде ее друзья, недостатка в которых она не испытывала никогда. С 1924 года у нее появляется свой «Эккерман» — молодой филолог Павел Лукницкий, в течение шести лет ведущий подневные записи бесед с Ахматовой. В 30-е годы начинает писать «Записки об Анне Ахматовой» Л. К. Чуковская — один из самых преданных друзей поэта. Эти работы, наполненные огромным количеством фактических материалов, драгоценных свидетельств каждодневного быта поэта, представляют несомненную самостоятельную ценность. Люди, окружающие Ахматову, понимали — особенно ближе к концу ее жизни,— что рядом с ними живет великий поэт, быть может последний классик, унаследовавший пушкинскую лиру. Такое восприятие было особенно свойственно тем, кто встречался с Ахматовой редко, расценивая каждую встречу как подарок судьбы. У тех людей, кто составлял ближайшее ахматовское окружение, этот пиетет, естественно, исчезал или, точнее, соседствовал с образом обычного человека, с присущими каждому человеческими слабостями.

Ахматова высоко ценила талант дружбы и сама была наделена этим талантом в высочайшей степени. В «Надписи на книге» 1940 года, посвященной Лозинскому, она сказала о дружбе мудро и лаконично:

Души высокая свобода,
Что дружбою наречена.

Эта «души высокая свобода» была необходима Ахматовой как воздух, и особенно она ценила счастье общения с равными ей по духу людьми. Их к концу жизни поэта оставалось все меньше («А вы, друзья! Осталось вас немного,— Последние, вы с каждым днем милей. »! — Н. И. Харджиев, А. М. Габричевский, Б. В. Томашевский, В. М. Жирмунский,— каждый из них занимал свое особое место в душе поэта. Но если круг этих друзей «первого призыва» с годами неумолимо редел, то ширился ему на смену круг «неведомых друзей» поэта — ее читателей. Письма читателей по праву входят в содержимое сборника, ведь Ахматова очень ценила эту заочную дружбу, тщательно хранила наиболее интересные читательские письма, использовала некоторые образы, подсказанные ей читателями, в своих стихах.

Последние годы жизни Анны Ахматовой, отмеченные международным признанием ее заслуг, всенародной любовью, были далеко не безоблачными. Всегдашняя безбытность, вплотную подступившие с возрастом недуги, трудные отношения с единственным сыном окрашивали их в трагические тона, недаром целый ряд мемуаристов сравнивает стареющую Ахматову с королем Лиром. Но осень своей жизни Анна Ахматова не случайно назвала «плодоносной» — все невзгоды и тяготы побеждала неутолимая страсть к творчеству, не затихающая ни на минуту. Иные мемуаристки, как, например, Маргарита Алигер и Наталья Ильина, пишут об этой поре как об эпохе сплошной «ахматовки» — то есть застольных увеселений, суетных разговоров о славе. Да, и это было в жизни Ахматовой. В течение многих лет гонимая и непризнанная, на склоне жизни она не была равнодушна к мирской суете, поклонникам и лавровым венкам. Но удивительно все же то, что дверь ахматовской дачи, прозванной ею «Будкой», не закрывалась для посетителей, а число их в иные дни доходило до двадцати, и для каждого у Ахматовой находилось и дружественное внимание, и ласковое слово. Удивительно то, что при таком сверхчеловеческом режиме она находила время и силы работать, покрывать страницы записных книжек новыми замыслами, и замыслы эти к концу жизни поэта все ширились и росли. И прав был Николай Рыленков, когда в некрологе, напечатанном в «Литературной газете» отметил: «До самых последних дней поэзия Ахматовой набирала высоту. и в этом одна из удивительнейших особенностей ее нестареющего таланта, который все время рос, мужал, обогащался, ничего не теряя».

Все это так. Однако нельзя не отметить одну особенность, имеющую непосредственное отношение к воспоминаниям о поэте. В последние годы жизни Ахматова была окружена восторженным поклонением ее «свиты», в числе которой были люди, пытавшиеся сотворить из нее кумира. Это проявилось и в многочисленных стихотворных посвящениях молодых поэтов своей «королеве». Как типичный пример можно привести строки совсем молодого тогда Владимира Корнилова:

Бога не было. Ахматова
На земле тогда была.

Будучи исключительно умным человеком, Анна Ахматова хорошо понимала истинную цену этих похвал. «Ведь мальчики, альбомы, вопросы о новых произведениях — это и есть слава. Это, и больше ничего» — такое примечание сделала Ахматова для себя в «Листках из дневника». И все-таки заботы о своей «славе», может быть, слишком занимали Ахматову. Как бы предупреждая будущих исследователей ее творчества, она составляет собственную библиографию, список портретов, музыкальных произведений, написанных на ее стихи, и т. д. К этому времени относится и попытка Ахматовой «откорректировать» свою биографию, вычеркнув из нее все, по ее мнению, лишнее и нежелательное. Чрезмерно суровое, а порой даже неприязненное отношение Ахматовой к собственным ранним стихам распространяется и на все обстоятельства, с рождением этих стихов связанные. В набросках к автобиографической книге прозы «Мои полвека» Ахматова дает угодную ей однозначную трактовку этих обстоятельств. Однако многие ее современники, оказавшиеся за рубежом и выпустившие там свои мемуары, каждый по-своему писали об их общей с Ахматовой молодости, и некоторые из этих писаний вызывали у поэта раздражение, возмущение, желание полемизировать с ними. Конечно, нельзя не согласиться с Ахматовой в ее отрицательной оценке, например, мемуаров редактора журнала «Аполлон» С. К. Маковского, который в своих вышедших на Западе книгах «Портреты современников» и «На Парнасе Серебряного века» позволил себе судить о сугубо личных отношениях Ахматовой и Гумилева. В целях защиты от этого мемуариста Анна Андреевна попросила свою ближайшую подругу Валерию Сергеевну Срезневскую написать правдивую повесть о ее отношениях с Гумилевым. Однако и воспоминания Срезневской не удовлетворили Ахматову, и она попыталась их отредактировать, убирая все, по ее мнению, лишнее, второстепенное. «Сколько людей, столько и мнений»,— гласит русская пословица. Поэтому, как бы ни раздражали Ахматову мнения свидетелей ее молодости, мы не можем жертвовать ими в угоду лишь одному ее мнению. Мемуары Георгия Иванова или Ирины Одоевцевой тоже вызывали гневные ахматовские инвективы. Но современный читатель, учитывая мнение поэта, не может не увидеть искренней доброжелательности по отношению к Ахматовой, которой пронизаны эти мемуары, а главное, обилие жизненных подробностей позволяющих понять и сложность личной жизни Ахматовой, и ее неколебимую патриотическую позицию, на всю жизнь запомнившуюся самоизгнанникам Г. Иванову и И. Одоевцевой.

К наиболее волнующим документам биографии Ахматовой надо отнести и исповедальные письма других спутников жизни Ахматовой — Артура Лурье и Николая Лунина. В этих письмах высвечивается масштаб личности Ахматовой, оставившей неизгладимый след в судьбах этих по-своему значительных художников.

Мемуарная литература об Ахматовой множится с каждым годом. К сожалению, «хрестоматийный глянец» накладывает свой отпечаток на некоторые, появившиеся за последнее время, воспоминания. Это происходит тогда, когда мемуарист описывает своего героя только с одной точки зрения — снизу вверх. Чтобы избегнуть налета иконописности, мы стремились в нашем сборнике дать «панорамное» видение Ахматовой, предоставить право голоса не только поклонникам поэта, но и людям, по своим жизненным позициям как будто далековатым от Ахматовой. Таковы, к примеру, воспоминания Г. П. Макогоненко, И. В. Бахтерева, И. С. Эвентова. Очевидно, далеко не со всеми оценками этих мемуаристов согласятся почитатели Анны Андреевны, но все воспоминания в целом дают более полную и далеко не однозначную картину ленинградского литературного и человеческого окружения Ахматовой во вторую половину ее жизни.

Анна Ахматова уже первыми своими книгами снискала славу поэта по преимуществу петербургского. Певцом нашего города она оставалась всегда, как бы этот город ни назывался — Петербургом, Петроградом или Ленинградом. «А я один на свете город знаю И ощупью его во сне найду. » — такими словами на все времена передала Ахматова свое отношение к Городу. А в выступлении по Ленинградскому радио в конце сентября 1941 года, обращаясь к согражданам, Анна Ахматова еще раз подтвердила свою нерасторжимую связь с Городом: «Вся жизнь моя связана с Ленинградом — в Ленинграде я стала поэтом, Ленинград стал для моих стихов их дыханием. »

Однако, избалованная славой в начале своего пути, Анна Ахматова далеко не просто вошла в круг мастеров советской литературы. Между тем все ее этапные произведения — трагический «Реквием», ленинградский цикл «Ветер войны», «Северные элегии», наконец, величественная «Поэма без героя» — напрямую связаны с Ленинградом, его улицами, каналами, многократно воспетым ею «Фонтанным Домом», При всем этом Анна Ахматова никогда не была поэтом «местного, ленинградского значения», хотя город на Неве всегда оставался главным героем ее поэзии. В Ленинграде Ахматову любили всегда, несмотря на заговор молчания, десятилетиями окружавший ее имя. К ней неизменно тянулись молодые поэты, на ее строгий суд несли свои первые стихотворные попытки Ольга Берггольц и Борис Корнилов, Александр Кушнер и Глеб Горбовский, Дмитрий Бобышев и Иосиф Бродский.

Читайте также:  Какие анализы сдавать на иммунитет

Но в Ленинграде Ахматовой привелось вынести и самое тяжкое испытание из всех выпавших ей на долю — «гражданскую казнь», учиненную тогдашним «верховным идеологом» А. А. Ждановым. В его докладе «О журналах „Звезда и „Ленинград»» поэзия Ахматовой была признана «антинародной», а сама Ахматова названа «монахиней» и «блудницей». В те черные августовские дни 1946 года поэт, преданный высочайшей анафеме, познал цену и предательства, и истинной, отважной дружбы. И трудно сказать, выжила ли бы в те дни и годы Анна Ахматова, если бы не забота и внимание сына — Льва Николаевича Гумилева, если бы не поддержка верных друзей — В. Г. Адмони О. Ф. Берггольц, А. В. Любимовой, С. К. Островской, семей Томашевских, Рыбаковых. Об этой нелегкой полосе в жизни Ахматовой рассказывают воспоминания Г. П. Макогоненко, страницы дневника художницы А. В. Любимовой.

С 1956 года наступает последнее десятилетие жизни поэта, увенчанное всенародным признанием, международными премиями, наполненное каждодневной творческой работой и отягощенное болезнями. В эти годы, когда Ахматову много печатали, когда ее материальные дела наконец поправились, ее отношения с Ленинградским Союзом писателей были далеки от идиллии. Несмотря на старания тогдашнего руководства писательской организации во главе с Александром Прокофьевым устроить ахматовскии быт, улучшить условия ее работы, были у нее основания для обид и огорчений. Об этом много говорится в воспоминаниях преданнейшего друга Ахматовой Сильвы Гитович. Но, может быть, именно в это последнее десятилетие она почувствовала свое истинное, завоеванное ценой бескомпромиссного служения правде место не только в рядах советской литературы, но и в истории своей страны. Недаром свое автобиографическое вступление к книге 1961 года Ахматова закончила такими словами: «Читатель этой книги увидит, что я не переставала писать стихи. Для меня в них — связь моя с временем, с новой жизнью моего народа. Когда я писала их, жила теми ритмами, которые звучали в героической истории моей страны. Я счастлива, что жила в эти годы и видела события, которым не было равных».

Со дня кончины Анны Ахматовой минуло почти четверть века — срок достаточный для того, чтобы определилось истинное место и роль поэта в литературном ряду, в истории общества. Анна Ахматова и сегодня — живой, действующий поэт, чье творчество созвучно процессам демократизации и гласности, обновившим нравственный климат нашей страны. Одним из практических результатов этих процессов явилось решение Политбюро ЦК КПСС 1988 года о признании ошибочным постановления 1946 года.

Не иссякает поток стихотворных посвящений Ахматовой, воспоминаний о поэте. Благодарная память потомков стремится уберечь от все стирающего бега времени неповторимые черты великой женщины, гражданки, патриотки своего Отечества. Благодарной памятью потомков осуществлен и этот сборник, вместивший «три эпохи воспоминаний».

источник

Что такое клинические исследования и зачем они нужны? Это исследования, в которых принимают участие люди (добровольцы) и в ходе которых учёные выясняют, является ли новый препарат, способ лечения или медицинский прибор более эффективным и безопасным для здоровья человека, чем уже существующие.

Главная цель клинического исследования — найти лучший способ профилактики, диагностики и лечения того или иного заболевания. Проводить клинические исследования необходимо, чтобы развивать медицину, повышать качество жизни людей и чтобы новое лечение стало доступным для каждого человека.

У каждого исследования бывает четыре этапа (фазы):

I фаза — исследователи впервые тестируют препарат или метод лечения с участием небольшой группы людей (20—80 человек). Цель этого этапа — узнать, насколько препарат или способ лечения безопасен, и выявить побочные эффекты. На этом этапе могут участвуют как здоровые люди, так и люди с подходящим заболеванием. Чтобы приступить к I фазе клинического исследования, учёные несколько лет проводили сотни других тестов, в том числе на безопасность, с участием лабораторных животных, чей обмен веществ максимально приближен к человеческому;

II фаза — исследователи назначают препарат или метод лечения большей группе людей (100—300 человек), чтобы определить его эффективность и продолжать изучать безопасность. На этом этапе участвуют люди с подходящим заболеванием;

III фаза — исследователи предоставляют препарат или метод лечения значительным группам людей (1000—3000 человек), чтобы подтвердить его эффективность, сравнить с золотым стандартом (или плацебо) и собрать дополнительную информацию, которая позволит его безопасно использовать. Иногда на этом этапе выявляют другие, редко возникающие побочные эффекты. Здесь также участвуют люди с подходящим заболеванием. Если III фаза проходит успешно, препарат регистрируют в Минздраве и врачи получают возможность назначать его;

IV фаза — исследователи продолжают отслеживать информацию о безопасности, эффективности, побочных эффектах и оптимальном использовании препарата после того, как его зарегистрировали и он стал доступен всем пациентам.

Считается, что наиболее точные результаты дает метод исследования, когда ни врач, ни участник не знают, какой препарат — новый или существующий — принимает пациент. Такое исследование называют «двойным слепым». Так делают, чтобы врачи интуитивно не влияли на распределение пациентов. Если о препарате не знает только участник, исследование называется «простым слепым».

Чтобы провести клиническое исследование (особенно это касается «слепого» исследования), врачи могут использовать такой приём, как рандомизация — случайное распределение участников исследования по группам (новый препарат и существующий или плацебо). Такой метод необходим, что минимизировать субъективность при распределении пациентов. Поэтому обычно эту процедуру проводят с помощью специальной компьютерной программы.

  • бесплатный доступ к новым методам лечения прежде, чем они начнут широко применяться;
  • качественный уход, который, как правило, значительно превосходит тот, что доступен в рутинной практике;
  • участие в развитии медицины и поиске новых эффективных методов лечения, что может оказаться полезным не только для вас, но и для других пациентов, среди которых могут оказаться члены семьи;
  • иногда врачи продолжают наблюдать и оказывать помощь и после окончания исследования.
  • новый препарат или метод лечения не всегда лучше, чем уже существующий;
  • даже если новый препарат или метод лечения эффективен для других участников, он может не подойти лично вам;
  • новый препарат или метод лечения может иметь неожиданные побочные эффекты.

Главные отличия клинических исследований от некоторых других научных методов: добровольность и безопасность. Люди самостоятельно (в отличие от кроликов) решают вопрос об участии. Каждый потенциальный участник узнаёт о процессе клинического исследования во всех подробностях из информационного листка — документа, который описывает задачи, методологию, процедуры и другие детали исследования. Более того, в любой момент можно отказаться от участия в исследовании, вне зависимости от причин.

Обычно участники клинических исследований защищены лучше, чем обычные пациенты. Побочные эффекты могут проявиться и во время исследования, и во время стандартного лечения. Но в первом случае человек получает дополнительную страховку и, как правило, более качественные процедуры, чем в обычной практике.

Клинические исследования — это далеко не первые тестирования нового препарата или метода лечения. Перед ними идёт этап серьёзных доклинических, лабораторных испытаний. Средства, которые успешно его прошли, то есть показали высокую эффективность и безопасность, идут дальше — на проверку к людям. Но и это не всё.

Сначала компания должна пройти этическую экспертизу и получить разрешение Минздрава РФ на проведение клинических исследований. Комитет по этике — куда входят независимые эксперты — проверяет, соответствует ли протокол исследования этическим нормам, выясняет, достаточно ли защищены участники исследования, оценивает квалификацию врачей, которые будут его проводить. Во время самого исследования состояние здоровья пациентов тщательно контролируют врачи, и если оно ухудшится, человек прекратит своё участие, и ему окажут медицинскую помощь. Несмотря на важность исследований для развития медицины и поиска эффективных средств для лечения заболеваний, для врачей и организаторов состояние и безопасность пациентов — самое важное.

Потому что проверить его эффективность и безопасность по-другому, увы, нельзя. Моделирование и исследования на животных не дают полную информацию: например, препарат может влиять на животное и человека по-разному. Все использующиеся научные методы, доклинические испытания и клинические исследования направлены на то, чтобы выявить самый эффективный и самый безопасный препарат или метод. И почти все лекарства, которыми люди пользуются, особенно в течение последних 20 лет, прошли точно такие же клинические исследования.

Если человек страдает серьёзным, например, онкологическим, заболеванием, он может попасть в группу плацебо только если на момент исследования нет других, уже доказавших свою эффективность препаратов или методов лечения. При этом нет уверенности в том, что новый препарат окажется лучше и безопаснее плацебо.

Согласно Хельсинской декларации, организаторы исследований должны предпринять максимум усилий, чтобы избежать использования плацебо. Несмотря на то что сравнение нового препарата с плацебо считается одним из самых действенных и самых быстрых способов доказать эффективность первого, учёные прибегают к плацебо только в двух случаях, когда: нет другого стандартного препарата или метода лечения с уже доказанной эффективностью; есть научно обоснованные причины применения плацебо. При этом здоровье человека в обеих ситуациях не должно подвергаться риску. И перед стартом клинического исследования каждого участника проинформируют об использовании плацебо.

Обычно оплачивают участие в I фазе исследований — и только здоровым людям. Очевидно, что они не заинтересованы в новом препарате с точки зрения улучшения своего здоровья, поэтому деньги становятся для них неплохой мотивацией. Участие во II и III фазах клинического исследования не оплачивают — так делают, чтобы в этом случае деньги как раз не были мотивацией, чтобы человек смог трезво оценить всю возможную пользу и риски, связанные с участием в клиническом исследовании. Но иногда организаторы клинических исследований покрывают расходы на дорогу.

Если вы решили принять участие в исследовании, обсудите это со своим лечащим врачом. Он может рассказать, как правильно выбрать исследование и на что обратить внимание, или даже подскажет конкретное исследование.

Клинические исследования, одобренные на проведение, можно найти в реестре Минздрава РФ и на международном информационном ресурсе www.clinicaltrials.gov.

Обращайте внимание на международные многоцентровые исследования — это исследования, в ходе которых препарат тестируют не только в России, но и в других странах. Они проводятся в соответствии с международными стандартами и единым для всех протоколом.

После того как вы нашли подходящее клиническое исследование и связались с его организатором, прочитайте информационный листок и не стесняйтесь задавать вопросы. Например, вы можете спросить, какая цель у исследования, кто является спонсором исследования, какие лекарства или приборы будут задействованы, являются ли какие-либо процедуры болезненными, какие есть возможные риски и побочные эффекты, как это испытание повлияет на вашу повседневную жизнь, как долго будет длиться исследование, кто будет следить за вашим состоянием. По ходу общения вы поймёте, сможете ли довериться этим людям.

Если остались вопросы — спрашивайте в комментариях.

источник

Очень интересно >>>>>

Замечательная серия. Этот роман приятное завершение! >>>>>

А юность была как молитва воскресная

Фронтиспис первого сборника А. Ахматовой «Вечер».

Художник Е. Лансере. 1912 г.

  • То змейкой, свернувшись клубком,
  • У самого сердца колдует,
  • То целые дни голубком
  • На белом окошке воркует,
  • То в инее ярком блеснет,
  • Почудится в дреме левкоя…
  • Но верно и тайно ведет
  • От радости и от покоя.
  • Умеет так сладко рыдать
  • В молитве тоскующей скрипки,
  • И страшно ее угадать
  • В еще незнакомой улыбке.
  • По аллее проводят лошадок,
  • Длинны волны расчесанных грив.
  • О пленительный город загадок,
  • Я печальна, тебя полюбив.
  • Странно вспомнить! Душа тосковала,
  • Задыхалась в предсмертном бреду,
  • А теперь я игрушечной стала,
  • Как мой розовый друг какаду.
  • Грудь предчувствием боли не сжата,
  • Если хочешь – в глаза погляди,
  • Не люблю только час пред закатом,
  • Ветер с моря и слово «уйди».
  • …А там мой мраморный двойник,
  • Поверженный под старым кленом,
  • Озерным водам отдал лик,
  • Внимает шорохам зеленым.
  • И моют светлые дожди
  • Его запекшуюся рану…
  • Холодный, белый, подожди,
  • Я тоже мраморною стану.
  • Смуглый отрок бродил по аллеям
  • У озерных глухих берегов.
  • И столетие мы лелеем
  • Еле слышный шелест шагов.
  • Иглы сосен густо и колко
  • Устилают низкие пни…
  • Здесь лежала его треуголка
  • И растрепанный том Парни.

«И мальчик, что играет на волынке…»

  • И мальчик, что играет на волынке,
  • И девочка, что свой плетет венок,
  • И две в лесу скрестившихся тропинки,
  • И в дальнем поле дальний огонек, –
  • Я вижу все. Я все запоминаю,
  • Любовно-кротко в сердце берегу,
  • Лишь одного я никогда не знаю
  • И даже вспомнить больше не могу.
  • Я не прошу ни мудрости, ни силы,
  • О только дайте греться у огня.
  • Мне холодно! Крылатый иль бескрылый,
  • Веселый бог не посетит меня.
  • Любовь покоряет обманно
  • Напевом простым, неискусным.
  • Еще так недавно-странно
  • Ты не был седым и грустным.
  • И когда она улыбалась
  • В садах твоих, в доме, в поле,
  • Повсюду тебе казалось,
  • Что вольный ты и на воле.
  • Был светел ты, взятый ею
  • И пивший ее отравы.
  • Ведь звезды были крупнее,
  • Ведь пахли иначе травы.
  • Осенние травы.

«Сжала руки под темной вуалью…»

  • Сжала руки под темной вуалью…
  • «Отчего ты сегодня бледна?»…
  • – Оттого что я терпкой печалью
  • Напоила его допьяна.
  • Как забуду? Он вышел, шатаясь,
  • Искривился мучительно рот,
  • Я сбежала, перил не касаясь,
  • Я бежала за ним до ворот.
  • Задыхаясь, я крикнула: «Шутка
  • Все, что было. Уйдешь, я умру».
  • Улыбнулся спокойно и жутко
  • И сказал мне: «Не стой на ветру».

«Память о солнце в сердце слабеет…»

  • Память о солнце в сердце слабеет,
  • Желтей трава,
  • Ветер снежинками ранними веет
  • Едва-едва.
  • Ива на небе пустом распластала
  • Веер сквозной.
  • Может быть, лучше, что я не стала
  • Вашей женой.
  • Память о солнце в сердце слабеет,
  • Что это? Тьма?
  • Может быть! За ночь прийти успеет
  • Зима.

«Высоко в небе облачко серело…»

  • Высоко в небе облачко серело,
  • Как беличья расстеленная шкурка.
  • Он мне сказал: «Не жаль, что ваше тело
  • Растает в марте, хрупкая Снегурка!»
  • В пушистой муфте руки холодели.
  • Мне стало страшно, стало как-то смутно.
  • О как вернуть вас, быстрые недели
  • Его любви, воздушной и минутной!
  • Я не хочу ни горечи, ни мщенья,
  • Пускай умру с последней белой вьюгой,
  • О нем гадала я в канун Крещенья.
  • Я в январе была его подругой.
  • Дверь полуоткрыта,
  • Веют липы сладко…
  • На столе забыты
  • Хлыстик и перчатка.
  • Круг от лампы желтый…
  • Шорохам внимаю.
  • Отчего ушел ты?
  • Я не понимаю…
  • Радостно и ясно
  • Завтра будет утро.
  • Эта жизнь прекрасна,
  • Сердце, будь же мудро.
  • Ты совсем устало,
  • Бьешься тише, глуше…
  • Знаешь, я читала,
  • Что бессмертны души.

Все книги на нашем сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом

источник