Меню Рубрики

Анализ дневника как исторического источника

Мемуарные источники традиционно существуют по преимуществу в виде письменных текстов на бумаге. Отрабатывавшаяся на этой основе методика их анализа лишь частично изменяется или дополняется применительно к иным формам их существования.

В подходе к мемуарным материалам «устной истории» нужно принимать в расчет некоторые присущие им особенности. Отмечается, что по мере накопления опыта работы с этим источником его возможности стали оцениваться более взвешенно. «’’Устная история” сама по себе не сулит более глубокого исторического познания и создает новые проблемы, которые должен преодолевать историк. Ему следует осознавать неравноправность диалога с опрашиваемым и задаваться вопросом о различиях между ним и его визави. Он останется в выигрыше, если будет учитывать, что люди (в том числе он сам) рассказывают биографию, пользуясь общественно заданными конструкциями припоминания и изложения, и, следовательно, обращать внимание на форму рассказа. Исследователь не может выпускать из вида сложный вопрос о взаимовлияниях социальной структуры и личности: макро- и микроистория порознь остаются недостаточными» [1] .

Собираемые по специальным программам устные воспоминания из всех форм мемуаристики наиболее пригодны для работы с ними как множественными источниками. В процессе их сбора, так же как при опросах общественного мнения, важную роль играет организующее начало (характер программы, личность интервьюера, его цель). Форма таких свидетельств по сравнению с записанными на бумаге более спонтанна, не «приглажена», в устной речи рассказчик более откровенен и может сообщить нечто такое, о чем умолчит в рассчитанных на публикацию воспоминаниях. Характерный пример — интервью-воспоминания сотрудников президента США Л. Джонсона в сравнении с их же книгами, опубликованными позднее [2] .

Воспоминания, размещенные в Интернете и не имеющие бумажного аналога, следует анализировать в принципе так же, как опубликованные тексты.

Ключом источниковедческого анализа воспоминаний или дневника безотносительно к форме их существования должна быть возможно более полная характеристика автора — личностная, психологическая, возрастная, общественно-политическая и т.д. Элементом такой характеристики является и степень осведомленности автора об изображаемых событиях, которая в разных случаях может быть неодинакова; сообщения, основанные на его собственном опыте или непосредственном наблюдении, необходимо отделить от того, что было ему известно из вторых рук. Имея дело с прижизненной литературной записью или посмертно изданными незавершенными воспоминаниями, исследователь должен подобным же образом уяснить себе личность того или тех, кто так или иначе участвовал в обработке текста и интерпретации авторского замысла.

Среди опубликованных и особенно неопубликованных воспоминаний и дневников встречаются анонимные произведения. Мемуарист, выступающий в печати, обычно заинтересован в том, чтобы назвать себя читателю, обратиться к нему от собственного имени. Но иногда он не может сделать этого по причинам политического, цензурного характера и предпринимает безымянную публикацию или указывает лишь свои инициалы. Так было, например, с воспоминаниями двух участников войн с Наполеоном — декабристов В.С. Норова и Н.И. Лорера, опубликованными в первом случае анонимно (1834—1835), а во втором — за подписью Н.Л. (1857— 1860). Имя автора неопубликованного мемуарного произведения может остаться неизвестным, если его рукописный оригинал сохранился у случайного владельца, не полностью, без естественного окружения других семейных бумаг и т.д. Среди учтенных в 1976 г. рукописных воспоминаний и дневников, хранившихся к тому времени в ГБЛ (РГБ), некоторые были анонимными, в том числе путевые заметки 1815 г. об Италии и Швейцарии, воспоминания немецкого фабриканта, назначенного в 1871 г. префектом в завоеванный французский город Блуа, дневник берлинской школьницы за 1889—1890 гг. Атрибуция мемуарных произведений осуществляется теми же способами, которые описаны в предыдущих главах, — с помощью графологической экспертизы рукописи, сравнительного стилистического анализа, по показаниям других источников и т.д.

Однако автор мемуарного произведения может не только остаться неизвестным, но и подписаться чужим, вполне реальным историческим именем. В мемуарных жанрах едва ли не чаще всего встречаются случаи литературной мистификации. Поддельные дневники и воспоминания известных лиц, в действительности не принадлежащие им, в особом изобилии появляются в периоды повышенного читательского спроса на мемуарную литературу вообще или в ответ на определенный «социальный заказ». Так, например, во Франции начиная с конца XVIII в. возник и не иссякал на протяжении нескольких десятилетий целый поток фальшивых мемуаров, изданных под именами деятелей революции и наполеоновской империи или представителей роялистского лагеря, в том числе генерала Дюмурье, Людовика XVIII, Талейрана, секретаря Наполеона I Бурьенна, Фуше, Кондорсе и др.

Уже в недавнее время громкий скандал разразился вокруг начатой в ФРГ в апреле 1983 г. публикации так называемых дневников Гитлера. Было объявлено, что в распоряжении еженедельника Stern находятся 60 тетрадей (каждая от 50 до 100 страниц) его собственноручных записей за весь период существования нацистского режима. Сразу же возникли сомнения относительно их подлинности: никто из приближенных к Гитлеру лиц не знал о том, что он вел дневник, к тому же после покушения 20 июля 1944 г. у него не действовала правая

рука, и записи не могли бы делаться ею. Подлог был неопровержимо доказан экспертами-криминалистами, и месяц спустя публикация была прервана, а в 1984 г. в Гамбурге состоялся судебный процесс по этому делу, где были заслушаны 37 свидетелей (историки, специалисты по почерку Гитлера, встречавшиеся с ним люди), и в результате два главных организатора фальшивки были приговорены к тюремному заключению на сроки более 4 лет.

В данном случае нетипично то, что мистификаторы рискнули предъявить «автограф», позволивший уличить их. Гораздо чаще бывает другое: приписываемое кому-то мемуарное произведение публикуется либо вообще без указания на местонахождение подлинной авторской рукописи, либо с оговоркой о ее таинственном исчезновении и сохраненности лишь копии или списка. В подобной ситуации историк имеет веские основания заподозрить подделку.

Подделка чаще всего преследует цели литературной или политической спекуляции именем мнимого автора, обычно лица уже умершего (мемуарная фальшивка при живом «авторе» — случай редкий, т.к. для мистификатора она может обернуться публичным разоблачением). Мистификатор, как правило, тщательно маскирует подлог, вводя в фальшивые воспоминания или дневник такие биографические и бытовые детали, которые подтверждаются документами, подражая литературному стилю лица, выдаваемого за автора, и т.д. Но полностью перевоплотиться в него, перенестись в его круг или его время мистификатор не в состоянии и почти всегда допускает промахи в мелочах, которые наводят на подозрения. Не замеченные им фактические ошибки могут проистекать из того, что между мнимым и действительным временем создания произведения лежит порой значительная дистанция. По этой же причине мистификатор подчас модернизирует действующих лиц своего повествования или упускает из виду какое-то важное звено в системе идей изображаемой эпохи.

Усомнившись по тем или иным признакам в подлинности мемуарного произведения, исследователь обязан проверить свои предположения. Один из способов такой проверки — это филологический анализ, имеющий целью установить, мог ли данный литературный стиль употребляться в данную эпоху или данным автором, если таковым считается лицо известное. Он может быть подкреплен формально-количественным анализом с обработкой данных на компьютере [3] .

Если доступен автограф произведения, для проверки подлинности используется палеографический анализ (установление возраста рукописи) и графологическая экспертиза (анализ почерка). Однако когда автограф налицо, это скорее довод в пользу подлинности воспоминаний или дневника (мистификатор постарался бы уничтожить свою рукопись), и в таких случаях исследование рукописного оригинала чаще опровергает, чем подтверждает предположение о подделке.

Но даже если очевидно или доказано, что мемуарное произведение подлинно в смысле авторской принадлежности, отнюдь не исключена фальсификация отдельных частей его текста редактором, издателем или же самим автором. Готовя к печати свои позднейшие воспоминания, автор вправе заменить одни формулировки другими. Но менять что-либо в тексте первоначальных дневниковых записей не должен даже он — такие изменения следует считать фальсификацией наряду с произвольной (и зачастую никак не оговоренной) редакторской или издательской правкой.

Поэтому в отношении опубликованного текста воспоминаний или дневника важно удостовериться в его аутентичности и полноте, т.е. выяснить, нет ли в нем искажений, купюр, произвольных добавлений. Издатель или автор если и предупреждает, что текст при публикации подвергся сокращению или переработке, то чаще всего в самой общей форме. Чтобы выявить конкретные факты подобного вмешательства в текст и попытаться установить, кем и для чего оно было предпринято, нужно сличить опубликованный вариант с рукописью (если она доступна) или хотя бы сравнить между собой различные имеющиеся публикации. Так, в воспоминаниях канцлера Германской империи Бернгарда Бюлова исследователь, сопоставивший отдельное их издание с отрывками, ранее публиковавшимися в газетах, обнаружил следы цензурной правки [4] .

Существенный для анализа любого памятника вопрос о времени и условиях его создания приобретает совершенно особое значение применительно ктаким мемуарным источникам, как воспоминания.

Дистанция между событиями и их описанием влияет не только на точность человеческой памяти, но и на оценку мемуаристом фактов прошлого, т.к. его взгляды с течением времени претерпевают определенную эволюцию, а могут и кардинально измениться. Поэтому в воспоминаниях помимо основного их содержания обычно есть еще своего рода подтекст или «второй план» в виде позднейших, навеянных уже иными событиями раздумий автора. Эти два пласта в ткани воспоминаний очень точно обозначены А.И. Герценом в самом названии его мемуаров: «Былое и думы». Для историка наибольшую ценность представляют именно такие воспоминания, где автор, подобно Герцену, сам четко разграничивает «былое», каким оно виделось ему в момент совершения событий, и свои «думы» об этих событиях в свете нового жизненного и исторического опыта.

Но так бывает далеко не всегда. Мемуаристы часто изображают себя и свои взгляды в прошлом такими, какими они стали лишь впоследствии. Если автор воспоминаний поступает так непроизвольно, сам не замечая этого, то его свидетельства несомненно обесцениваются в части, касающейся непосредственного восприятия им минувших событий, но тем не менее небезынтересны для историка как своеобразное отражение идейных веяний другой, позднейшей эпохи: той, когда создавалось данное произведение. Если же подобная модернизация делается сознательно, то налицо настолько явная недобросовестность автора, что его воспоминания вообще не заслуживают доверия в том, как они передают духовную атмосферу описанного в них времени.

Иногда мемуарист берется за перо под непосредственным влиянием определенных событий, которые заставляют его выступить со своей версией недавнего или более отдаленного прошлого. Так создавались, например, воспоминания Раймона Пуанкаре — одного из политических деятелей, активно способствовавших развязыванию Первой мировой войны (известно его прозвище «Пуанкаре-война»). Пуанкаре стал работать над ними, а затем издал их в противовес советской документальной публикации «Материалы по истории франко-русских отношений за 1910—1914 гг.», проливавшей свет не только на агрессивные поползновения французского империализма, но и на его собственную роль в подготовке войны и вызвавшей ряд запросов в палате депутатов.

Из сказанного очевидно, что для исследователя важна как можно более точная датировка изучаемых воспоминаний. Иногда о том, когда они созданы, прямо сообщает сам автор, редактор или издатель, в противном же случае воспоминания датируются по косвенным признакам — исходя из анализа их содержания. Дневниковые записи в принципе всегда имеют авторскую датировку, но она может потребовать уточнения, если автор допустил явную ошибку или проставил неполные даты.

В исследуемом мемуарном источнике должна быть установлена его принадлежность к тому или иному жанру и выявлены присущие ему особенности жанровой формы. Эти особенности, как явствует из изложенного выше и будет подтверждено в дальнейшем, предопределяют известную специфику источниковедческого подхода к воспоминаниям — с одной стороны, дневникам — с другой, а также к отдельным разновидностям мемуарных жанров.

Анализируя воспоминания, необходимо выяснить вопрос об источниковедческой оснащенности и условиях работы мемуариста, т.е. о том, использовал ли он какие-либо документы, какие именно и в какой мере или же писал только по памяти. Установить это можно либо на основании специальных авторских указаний, содержащихся чаще всего во вступлении, либо по упоминаниям, отсылкам, выдержкам из документов в тексте.

А. Бебель писал в предисловии к своим воспоминаниям: «Поскольку я поставил себе целью писать только правду, я не мог положиться только на свою память. По отношению к событиям давно минувших лет память часто изменяет, и даже события, глубоко запечатлевшиеся в ней, с течением времени под влиянием различных искушений принимают совершенно другую окраску. Я часто приходил к этому выводу на основании не только личного опыта, но и опыта многих других. Нередко мне в кругу знакомых и друзей приходилось с полной уверенностью рассказывать о событиях минувших лет, которые, однако, затем, при просмотре, например, писем, написанных под их непосредственным впечатлением, выглядели совершенно иначе. Поэтому, чтобы уточнить приводимые мною данные, а также верно передать мои взгляды, какими они были в то время, я по возможности использовал письма, заметки, статьи и т.д.» [5] . Более того, как исключительно добросовестный мемуарист Бебель предупредил читателя о том, что в некоторые периоды своей жизни (в частности, в годы действия исключительного закона против социалистов) был лишен возможности хранить у себя письма товарищей или вести дневник, а потому не всегда мог подобным образом проверить свою память.

Но иные мемуаристы умышленно скрывают от читателя, что они пользовались какими-либо документами, и выдают за сохраненное памятью то, что в действительности почерпнуто из литературных источников. Воспоминания, в которых тщательный текстологический анализ обнаруживает что-нибудь подобное, обычно являются более или менее грамотной компиляцией, но не могут рассматриваться и использоваться как личное свидетельство о пережитом, т.е. не имеют ценности как источник.

Установив, что в распоряжении мемуариста были определенные документы, необходимо обратить внимание на то, как именно они использованы, правильно ли цитируются, объективно ли толкуются и т.д. Для этого в случае, если тексты таких документов доступны исследователю, нужно сопоставить с ними соответствующие места в тексте воспоминаний.

Анализ содержательной стороны мемуарных источников более сложен опять-таки применительно к воспоминаниям, поскольку они чаще, нежели дневники, пишутся с расчетом на опубликование, отличаются большим разнообразием своих форм, большей изощренностью авторских литературных приемов, отражают в себе те или иные веяния позднейшей эпохи и т.д.

Важно прежде всего понять общий авторский замысел воспоминаний, который проявляется через присущие данному произведению особенности жанровой формы, его композицию, методику обработки материала. Например, включение в текст воспоминаний отрывков из дневника, который автор вел в ходе описываемых событий, повышает доверие читателя к рассказанному, отсюда широкая распространенность такой комбинированной формы мемуарного повествования. В расчете на этот же эффект иные мемуаристы облекают целиком в форму дневниковых записей несомненно позднейшее изображение пережитого. Воспоминания полуисследовательского характера, в которых персона автора скрыта за свидетельствами множества других лиц, выдержками из документов и т.п., пишутся преимущественно тогда, когда автор, обуреваемый желанием увидеть свое имя в печати, не так уж много может сказать читателю лично от себя, или же в случае, если ему по каким-либо причинам невыгодно слишком подчеркивать свою роль в изображаемых событиях. Точность в фактических деталях может быть как свидетельством авторской добросовестности, так и сознательно употребляемым приемом, который позволяет мемуаристу, создав у читателя иллюзию полноты рассказанного, обойти молчанием весьма существенные, но «щекотливые» для себя факты. Другой распространенный прием — использование автором тех или иных исторических параллелей, подобно тому, как это сделано, например, в воспоминаниях Б. Бюлова. Он постоянно оперирует сравнением политики своего преемника Бетман-Гольвега (канцлер с 1909 по 1917 г.) — с политикой Бисмарка, войны 1914—1918 гг., завершившейся поражением Германии, — с победоносными для нее войнами 1866 и 1870—1871 гг., а отсюда подводит читателя к мысли, что Бет-ман-Гольвег бесславно растратил наследие Бисмарка, истинным же продолжателем дела «железного канцлера» был не кто иной, как он сам. Иногда мемуаристы специально прибегают к нарушению строгой хронологической последовательности изложения (как тот же Бю-лов, посвятивший событиям своей молодости последнюю часть воспоминаний), перебивают рассказ о прошлом всякого рода «лирическими отступлениями», причудливо чередуют в повествовании разные временные пласты и т.д.

Раскрыв в общих чертах замысел автора воспоминаний, представляя себе мотивы личного, политического и иного характера, побудившие его к созданию данного произведения, можно подойти к оценке исследуемого мемуарного источника с точки зрения его достоверности. Недостоверность в воспоминаниях встречается очень часто по разным причинам. Из них основными являются:

  • 1. Ошибки памяти, особенно при освещении отдаленных во времени событий мемуаристом, который не располагает документами и не может проверить точность своих воспоминаний.
  • 2. Сознательная тенденциозность автора, выражающаяся в неправильной передаче фактов, замалчивании одних и преувеличенном подчеркивании других и т.д. Подобного рода искажения действительности особенно часто встречаются там, где автор говорит о своей роли в описываемых событиях.
  • 3. Неосознанное подчинение мемуариста влиянию того времени, когда он пишет свои воспоминания (об этом явлении говорилось выше). В таких случаях искажаются не столько сами факты прошлого, сколько отношение к ним действующих лиц мемуарного повествования, теряется духовный колорит описываемой эпохи, т.е. то главное, чем ценны мемуарные источники.

Эти и другие возможные причины недостоверности в воспоминаниях выявляются на основе всего того, что исследователю удается узнать об авторе, мотивах его обращения к мемуарному жанру, условиях его работы над текстом, времени создания последнего и т.д. Подобные же сведения необходимы для оценки достоверности дневника. Однако как жанр дневники, по общему правилу, более достоверны, чем воспоминания. Поскольку они пишутся по горячим следам событий, здесь практически исключается возможность ошибок памяти (зато может быть недостоверность из-за неполноты имеющейся у автора информации). В отличие от автора воспоминаний, автор дневника не подвержен в своих оценках влиянию другой, позднейшей эпохи. Это верно, однако, лишь в отношении дневника в его подлинном, первозданном виде; в публикации же, осуществленной много лет спустя самим автором или кем-нибудь другим, такое влияние тоже может обнаружиться в виде соответствующей редакционной обработки текста. Наконец, если дневник не предназначен автором к изданию, то будет написан с большей откровенностью и объективностью, чем адресованные публике воспоминания.

Имея дело с мемуаристикой на бумажной основе, следует строго критически относиться к передаче в дневниках и особенно воспоминаниях диалогов, высказываний тех или иных лиц и т.д. Мемуарист почти никогда не записывает их немедленно и буквально. Известную оговорку нужно сделать лишь применительно к периоду, когда стала широко использоваться магнитофонная запись. Раньше же содержание той или иной беседы могло в лучшем случае воспроизводиться под свежим впечатлением на страницах дневника. По прошествии времени детали разговора тем более забываются, поэтому добросовестный автор воспоминаний не будет пытаться восстановить его подробности, а передаст на память лишь общий смысл и тон сказанного. Если же мемуарист спустя десятки лет претендует на почти стенографическую точность своей памяти, то налицо либо вымысел, либо использование «шпаргалки» в виде другого, не названного источника.

Читайте также:  Медкнижка какие анализы сдавать 2017

Все свои предположения о том, какие сообщения мемуарного источника не заслуживают доверия, исследователь обязан проверить путем сравнительного анализа. Для такой проверки изучаемые воспоминания или дневник должны быть сопоставлены с возможно более широким кругом других источников, в первую очередь таких, как частная переписка того же лица или его современников, периодическая печать, официальная документация государственных органов или политических партий (особенно если мемуарист был крупной политической фигурой) и т.п. Полезно также и взаимосравнение различных мемуарных произведений, причем не только противоположных, но и близких по своей идейно-политической направленности (в этом случае «угол расхождения» может образоваться за счет разной степени информированности авторов, неодинаковых условий их работы, отличающих каждого из них особенностей запоминания и т.д.).

источник

Оригинальные дневниковые записи не есть нечто цельное. Мысли авторов разрозненны, хаотичны, не пронизаны какой-то одной идеей. В отличие от мемуаров они вообще не претендуют на объективное освещение прошлого, а выступают как степень осознания автором собственного «Я» в системе межличностных и общественных отношений. Это следует рассматривать в качестве ведущего признака при определении ценности данного источника и его места в ряду других при использовании в конкретно-исторических исследованиях. Дневники более раскованны. В них меньше прослеживается идеологическая заданность. Более того, на их основе можно изучать, как те или иные идеологические установки преломляются в обыденном сознании.

Ценность дневников для исследователя выступает как исторически подвижная категория. Дневники как источник дают возможность историку изучать конкретные исторические личности с их индивидуальными особенностями, через которые проявляются взгляды, уровень культуры, а специфика изложения событий проявляется в субъективном восприятии личностью отдельных моментов истории. В дневнике содержится немало фактов, обычно отодвигаемых в темный угол исторического познания.

Наконец, крайне важно, что дневники, в отличие от большинства воспоминаний, пишутся языком, синхронным событию. Язык времени — вещь ненамеренно присутствующая в дневниках, но обязательная для реконструкции эпохи в широком смысле слова и придающая сообщаемым фактам столь необходимую дискурсивную Органичность.

Публикация дневников

Число опубликованных дневников не так велико, как мемуаров. Да и по своему происхождению дневники и дневниковые записи чаще не предназначены для публикации. Тем не менее в печати XX в. нашел отражение в дневниках представителей разных общественных групп: от царя и царицы, ученых и деятелей культуры, представителей большевистской элиты до рядового рабочего и крестьянина.

Обычно дневниковые записи при издании подвергаются правке. Внесение позднейших уточнений, пояснений при публикации дневников отнюдь не безобидное занятие. Вообще, вопрос о подготовке научной публикации дневников, включая их комментирование, остается крайне актуальным.

Есть два типа публикации дневников — научные и популярные (научно-популярные). Научные публикации отличаются археографической проработкой источников, подробными комментариями, указателями и др. В них обязательно указываются возможные изъятия, стилистическая и иная правка по сравнению с оригиналом рукописи, место, где хранится сама рукопись и др.. От популярных публикаций этого ожидать не стоит.

Степень полноты воспроизведения рукописи дневников при публикации может быть различной — полная, выборочная, частичная, отрывочная. При этом полнота публикации текста может зависеть от объективных (ограниченный объем журнала) и субъективных причин: политическая конъюнктура, этические моменты, заинтересованность научной и литературной общественности в определенной личности или тематике, политическая и научно-художественная ценность дневников и т. д.

В 1920—30-е годы в стране в основном издавались дневники активных участников революции и Гражданской войны, социалистического строительства 235 . В них внимание было обращено на описание героизма, доблестных побед, пафоса созидания и т. д. 236 . Публиковались дневники писателей, которые были на стороне большевиков 237 . Встречавшиеся в записях факты о негативных явлениях советской действительности не афишировались, опускались или квалифицировались как вымыслы враждебных элементов.

Что касается публикации дневников «бывших», то с целью наглядного доказательства степени разложения царского режима они издавались в основном в извлечениях. В 1920-е годы в этом отношении особенно много делал журнал «Красный архив». Например, выдержки из дневника Николая II, в советские годы открыто демонстрировавшегося на экскурсиях в ЦГАОР СССР (ныне ГАРФ), действительно не оставляли сомнений в «серости» личности последнего российского императора.

В целом же дневников в советские годы публиковалось немного, да и те, как правило, в сокращении. Многие дневниковые записи, в том числе изданные в свое время за рубежом (среди наиболее известных — серия «Архив русской революции»), стали достоянием общественности начиная с периода перестройки.

В 1990 г. в издательстве ЦК КПСС «Правда» вышли в свет дневники М.М. Пришвина 238 . Годом же ранее его записи за 1930 г. были опубликованы в журнале «Октябрь» 239 . Их сравнение показывает, что правдинская публикация вышла с серьезными купюрами. Записи Пришвина о Сталине показались правдинским редакторам «не существенным» и были в итоге исключены: «Вчера нащупалось: с самых разных противоположных сторон жизни поступают свидетельства о том, что в сердце предприятия советского находится авантюрист и главное зло от него в том, что «цель оправдывает средства», а человека забывают», «. узкий путь «генеральной линии» — единственный, по которому революция может двигаться вперед; это путь личной диктатуры и войны. Можно думать, что личная диктатура должна завершить революцию неизбежно, потому что, как из множества партий у нас после падения царизма в конце концов взяла верх одна и уничтожила все другие, — так точно и внутри партии происходит отбор личностей, исключающий одного, другого до тех пор, пока не останется личность одна» 240 .

Дневники Пришвина не вписывались в созданный в СССР лакированный образ писателя — «певца природы», далекого от политики. К сожалению, и сегодня, хотя вроде бы уже нет никакой цензуры, но, видимо, бессмертна идея партийности литературы, согласно которой всегда должна быть инстанция, говоря словами самого Пришвина, «умнее писателя, направляющая его полет в желательную сторону».

Важно отметить мужество писателя. Дело в том, что многие авторы в явной или тайной надежде на последующую публикацию дневника хотят предстать перед читателем не в домашнем «халате», а «при полном мундире», старательно «припудривая» как собственную внешность, так и свои оценки исторической действительности. Пришвин же, не скрывая своей заинтересованности в публикации дневников, не предпринимал усилий, дабы скрыть явно «непроходимые» по цензурным причинам страницы. Он надеялся, что настанут времена, когда написанное им станет достоянием общества. И не ошибся.

В 1990-е годы интерес к дневникам по истории 1930-х годов существенно возрос. Заметно расширился и круг ставших достоянием специалистов источников. Историографическим событием стал выход в 1995 г. в США под названием «Интимность и террор. Советские дневники 1930-х гг.» единственной в своем роде публикации, объединившей дневники советских граждан этого времени, в основном деятелей культуры 241 . Следует отметить работы уже упомянутого Й. Хеллбека 242 .

Отдельную строку в истории советской мемуаристики занимает военный период, хотя дневниковых записей сохранилось сравнительно немного. Один из наиболее ярких источников о повседневной жизни москвичей в наиболее тяжелый период с момента начала войны до конца октября 1942 г. — дневник историка и краеведа М.И. Смирнова 243 . Его пунктуальные ежедневные записи носят характер глубоко личных впечатлений и переживаний очевидца, осознающего свою профессиональную ответственность сохранить для будущих поколений «неприглаженные» детали, приметы военной Москвы и эмоциональный настрой людей.

В отличие от тыла в действующей армии по понятным причинам запрещалось вести дневники. Однако запреты нарушались. Несколько проще было офицерам, еще проще — фронтовым военным корреспондентам. Находясь на различных фронтах в качестве военных корреспондентов, писатели и журналисты вели дневниковые записи, издавая их затем в газетах, журналах, в сборниках 244 .

Такие записи, например, сохранились у К. Симонова. Б. Полевой писал в предисловии к публикации собственных военных дневников, что, будучи на фронте, «в свободные часы по старой привычке вел что-то вроде дневников». Именно из этих чаще отрывочных записей шагнули потом в литературу герои таких книг, как «Повесть о настоящем человеке», «Мы — советские люди», «Доктор Вера» и др.

Но дневники при этом не потеряли и самостоятельного значения, поскольку способны «показать, как видели и воспринимали события фронтовики — солдаты и офицеры в те дни, когда бушевала война» 245 .

Послевоенный период не оставил заметного следа в деле публикации дневников. Их было издано сравнительно немного 246 . В этой связи трудно переоценить, например, записи журналиста Д.А. Левоневского, сделанные им сразу же после заседания в ЦК ВКП(б) 15 августа 1946 г. по поводу постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград», принятого накануне 247 . Эти записи — один из немногих документов, позволяющих воссоздать обстановку, в которой принималось то печально знаменитое постановление, и первую реакцию на него общественности. Можно выделить публикации из дневников деятелей культуры в издававшихся ЦГАЛИ в 1980-е годы сборниках «Встречи с прошлым».

В настоящее время не прекращается мемуарный публикаторский бум, начавшийся с конца 1980-х годов. Активно публикуются дневники и воспоминания, основанные на дневниковых записях, в том числе литераторов, историков, деятелей «белого» движения (в основном уже изданные ранее за рубежом), политиков и журналистов — по современной истории России. Событием можно назвать издание обширного дневника A.M. Коллонтай — одной из ярких фигур большевистского руководства 248 . Охватывающий значительный хронологический отрезок времени (1922—1940 гг.), двухтомник характерен тесным переплетением служебной (главным образом, дипломатической) информации, зафиксированной автором, и сугубо личных впечатлений, переживаний, комментариев, уникальных деталей советской политической «кухни», описаний встреч со Сталиным, Чичериным, Молотовым и др.

На дневнике Коллонтай, безусловно, лежит отпечаток времени его создания. Автор завещала опубликовать дневник к 100-летию со дня рождения (т. е. в 1972 г.), но он продолжал еще несколько десятков лет храниться в архивном спецхране.

Последнее изменение этой страницы: 2017-02-08; Нарушение авторского права страницы

источник

Дневники – исторический источник личного происхождения, представляющий собой повседневные записи мыслей и наблюдений автора о том, что он видел и пережил.

Регулярное ведение записей в зависимости от календарного течения времени было известно в Европе в форме повседневной хроники, путевого дневника, бортового журнала, счетной книги. Появление дневников автобиографического характера, отражающих личность автора, связано с эпохой Реформации и Контрреформации, с усилением потребности религиозного сознания в самоанализе и самодисциплине. В Англии и Германии такие записи велись с конца XVII в., во Франции – с середины XVIII в.

В России первые авторские поденные записи событий известны с конца XVII в. (например, дневник П. А. Толстого за 1697–1699 гг.). Однако распространение дневников, в которых последовательно фиксировалось повседневное течение жизни, мысли и переживания автора наряду с впечатлениями от окружающего, началось во второй половине XVIII в. Авторы дневников в большинстве своем принадлежали к высшему, аристократическому слою. Записи велись в тетрадях и записных книжках, достаточно разнообразных по виду: в кожаных и картонных переплетах, иногда обтянутых тканью (шелком, сафьяном). В целом дневники XVIII–XIX вв. тяготели к книжному оформлению, что являлось общеевропейской тенденцией: дневник часто начинали так, как если бы это была книга, с любовью оформляли титульный лист, ставили свое имя, подпись, заглавие, даты, украшали виньетками. Высокого уровня дневниковая культура достигла в первой половине XIX в. В это время она характеризовалась синтезом таких факторов, как русская житийно-летописная традиция с ее тяготением к «молчанию», европейские (прежде всего французские) аристократические мемуары и исповедальная литература.

Условно можно выделить следующие основные виды дневников:

  • – путевые дневники;
  • – дневники-медитации, возникавшие под влиянием сентиментальной литературы;
  • – дневники-описания военных кампаний;
  • – дневники-хроники повседневной жизни.

Дневник обычно считается закрытым, камерным жанром, но иногда потребность высказаться заставляла людей делать записи общественного значения. В советские годы на страницах дневников находили отражение факты, противоречившие взглядам и идеям, пропагандируемым со страниц газет, жизненные реалии, настроения и взаимоотношения в обществе. Характер записей, а также необходимость избежать нежелательных читателей иногда вынуждали авторов прибегать к шифровке (например, «подпольные записи» дневников Д. Хармса, расшифровку которых частично опубликовал в начале 1990-х гг. журнал «Новый мир»),

Информация к размышлению

М. Г. Чулюкина считает, что автор дневника, как бы ни старался скрыть свои личные записи от окружающих, рискует быть прочитанным, но продолжает его вести. В связи с этим всякий автор любого дневника рассчитывает на читателя, не говоря о тех случаях, когда дневник специально предназначается для печати: в этом случае не может идти речи о камерности жанра.

М. А. Варшавчик, говоря об отсутствии массовой практики ведения дневников в СССР, затруднился объяснить, почему «такая популярная ранее форма записи своих впечатлений, раздумий, как дневники, у революционеров, у партийных, советских работников, вообще у советских людей не получила распространения. То ли сказалась огромная занятость, то ли отпала необходимость искать “молчаливого друга”, которому можно было бы поверять сокровенные мысли, если появилась возможность высказывать их по-иному, то ли сложилось предубеждение против этой считавшейся несколько сентиментальной формы “самоисповеди”, но факт остается фактом: дневники писались редко, лишь в исключительных условиях». Очевидно, под воздействием таких чрезвычайных обстоятельств многие ленинградцы, ранее нс записывавшие событий своей жизни, стали вести дневники в блокадном Ленинграде [1] .

В большинстве современных определений указывается на качество дневника, свойственное только ему: синхронность создания ходу описываемых событий. Так, в Толковом словаре русского языка С. И. Ожегова и Η. Ю. Шведовой понятие «дневник» раскрывается как записи о каждодневных делах, текущих событиях, ведущиеся изо дня в день.

По мнению С. В. Житомирской, словом «дневник» обозначаются такие различные по функции тексты, что само это слово в сущности является лишь собирательным наименованием различных видов отрывочных датированных записей.

Часто проставленная в начале записи дата служит решающим признаком отнесения этой записи к дневникам. Однако записи в рабочих тетрадях ученого, хоть и датированные, к дневникам отнесены быть не могут. Дневники также необходимо отделять от журналов служебного характера (полковых, судовых, камер-фурьерских и др.), которые в XX в. нередко назывались дневниками археологических, этнографических и иных экспедиций.

Дневники служат разным целям: они могут быть закреплением фактов текущей действительности для себя и близких или для практических, справочных нужд. Так, детские и юношеские дневники последнего российского императора Николая II в виде памятных книжек были сброшюрованы таким образом, чтобы каждому дню недели соответствовала приблизительно одна страница. Подобный лимит, с одной стороны, дисциплинировал автора дневника, побуждая его вести ежедневные записи, с другой – неизбежно придавал записям однотипность, лапидарность и информационную сухость. Гораздо ярче те же события описывались в письмах. Современные дневники, в частности «Живой Журнал» (далее – «ЖЖ») в Интернете, отличаются тем, что они публичны, т.е. являются жанром открытым, несмотря на широко распространенное мнение о том, что дневниковая проза носит «автокоммуникативную направленность».

В отличие от мемуаров дневники, как правило, имеют точные даты, указывающие на время ведения записи. Датирование превращает дневник, который не просто фиксирует мысли, по и отражает взаимосвязь реальных событий во времени, в свидетельство. Лидия Гинзбург отметила важное свойство дневника: пишущий его человек «продвигается наугад, нс зная еще ни своей судьбы, ни судьбы своих знакомых. Это поступательная динамика, исполненная случайностей и непроверенных событий». Характерными записям являются повседневные, часто встречаются заметки за вчерашний день, а то и за несколько прошедших, но значительного разрыва по времени между описанным событием и дневниковой записью нет. В силу этого искажений памяти в них немного, поэтому в отечественном источниковедении было принято считать дневники более достоверными и непосредственными реальными свидетельствами событий из жизни их авторов.

Источником информации в дневниках могут быть собственные наблюдения и переживания, исторические события, СМИ. В дневниках автор приводит цифровые данные, имена и фамилии, свидетельства, подтверждающие фактическую основу записей. Можно выделить две общие тенденции: дневники могли быть нацелены преимущественно на точную фиксацию событий, на рассказ об участниках этих событий или же содержать, главным образом, субъективные впечатления автора, повествование о себе.

По мнению К. Кобрина, людей, ведущих дневники, можно условно разделить на три категории: просто люди, которые привыкли регулярно записывать события своей жизни; политики, которые ведут дневники с тайной целью рассказать всю правду, оправдать себя или рассчитаться с врагами в глазах потомства; люди искусства, для которых дневник частенько превращался то в мастерскую, то в светскую гостиную, то в исповедальню, но практически никогда просто в перечень событий.

По словам Б. В. Дубина, дневник чаще всего фиксирует сам процесс перемен, сюжеты драматической ломки, поиска места в общественных отношениях, а главное – дает возможность проникнуть в глубинные слои культуры и человеческой души. Он представляет собой не столько публицистику факта, сколько публицистику переживания. Так, датированные записи в записных книжках М. И. Цветаевой содержали такую «жуткую интимность» (по выражению В. Я. Брюсова), что А. Эфрон закрыла архив матери до 2000 г. Однако дневник, не фиксирующий, а только рассуждающий, превращается в эссе, датировка записей становится ненужным украшением.

Можно выделить следующие признаки дневников:

  • формально-композиционные (датируемость, регулярность, дискретность (прерывистость) и лаконизм записей);
  • общежанровые (автокоммуникативность, т.е. обращенность автора дневников к самому себе, синхронность описываемых событий и записей, фактическая основа, отсутствие обобщений).

В начале работы над конкретным дневником нужно уяснить своеобразие способа, манеру письма автора дневника. Одни авторы сразу заносят записи в тетради, другие фиксируют текущие события в записных книжках, на листках бумаги, затем упорядочивают эти заметки. Итог может явиться результатом значительной редакционно-стилистической обработки первоначальных записей. Почерк, пометы и рисунки на страницах дневников должны использоваться для характеристики личности автора. Дневникам, как и другим источникам личного происхождения, свойственна субъективность: где-то автор себя приукрашивает, иногда что-то недоговаривает.

Читайте также:  Как сделать анализ анкетирования пример

По характеру ведения записей к личным дневникам близки записные книжки, памятные книжки. В них обычно вносятся без определенного порядка записи о разных курьезах, деловые заметки, исторические анекдоты, сюжеты для будущих произведений. Например, в записных книжках П. А. Вяземского можно обнаружить статистические данные о промышленности и торговле, исторические анекдоты, рассуждения автора о политике и литературе, путевые заметки, выписки из книг – своеобразный калейдоскоп, в котором «предания нередко дороже самих событий».

При подготовке к печати дневники и записные книжки порой подвергались цензурным искажениям.

Изъятия из текстов дневников были характерны не только для советского периода.

Например, объектом цензуры стал опубликованный в конце 1880-х гг. «Дневник» Марии Башкирцевой, печатный текст которого некоторые авторы называли «колоссальной подделкой». Подлинные записи были «подвергнуты правке, искажениям, чистке и сокращениям» литераторами и наследниками «во имя священного требования приличий». Дневник подвергся: 1) правке, рассчитанной на привлечение читателя, романизацию жизни молодой девушки; 2) вмешательству в текст с целью защиты личной жизни, что привело к устранению тех признаний, которые семья Башкирцевой считала компрометирующими; 3) идеологической цензуре, смягчающей те аспекты дневника, которые представлялись слишком смелыми, неприличными, «современными». В результате знакомства с цензурированным дневником читатель не столько сопереживает психологической драме Марии, сколько испытывает чувство раздражения, как от нытья избалованного ребенка. Парадокс, однако, в том, что без цензурного вмешательства дневник Башкирцевой не был бы опубликован вовсе и не оказал бы влияния на развитие автобиографической стратегии не только во Франции, но и в России.

Дневник во многом подобен фотографии, зафиксировавшей момент истории. Часто дневники служат источником для подготовки текста мемуаров, что предохраняет мемуариста от провалов памяти, позволяет сохранить яркость характеристик, образов современников. Находя первооснову таких мемуаров, предпочтительно обратиться именно к ним и лишь после этого – к созданным на их базе воспоминаниям.

источник

Проблема изучения ленинградской эпопеи чрезвычайно разнообразна и многопланова. История блокады Ленинграда является неисчерпаемой. Несмотря на то, что многое уже сделано, предстоит ещё большая работа по изучению социальной истории блокады, влиянию голода на настроение и поведение людей в этот период 1 .[1]

Десятилетия прошли со времени Великой Отечественной войны, а память о ней продолжает жить в сознании человечества.

Современные школьники являются правнуками участников и героев той страшной войны. За период мирного времени родилось, выросло и уже состарилось целое поколение. Но интерес к подвигу советского народа не ослабевает.

Никого не могут оставить равнодушными дневники жителей блокадного Ленинграда и воспоминания бывших блокадников. Они являются подлинными историческими источниками для изучения и исследования условий выживания в экстремальных ситуациях в блокадном Ленинграде. Каждый житель осаждённого Ленинграда – подросток или немощный старик, были настоящими патриотами своего города, стремящиеся любыми силами сохранить его для будущих поколений.

Занимаясь исследовательской работой, я задумалась над следующими вопросами:

— Смогла бы я пережить такие трудности и не сломаться?

— Способна ли я также любить свой город, село?

— В чём заключается патриотизм сегодня в современном обществе?

Анализируя возникающие при изучении этого материала вопросы, я оценила актуальность темы и выбрала её в качестве своей исследовательской работы.

Актуальность темы: Тема является актуальной, так как на примере подвига защитников Ленинграда можно формировать в сознании и чувствах подрастающего поколения патриотические ценности, взгляды и убеждения. Уважение к культурному и историческому прошлому России, что особенно важно в настоящее время. Реализация задачи воспитания молодёжи в духе патриотизма, предполагает не только пропаганду героизма воинов фронта, но и исследование процесса выживания рядовых жителей тыла, попавших в экстремальные условия блокады города. Их повседневная жизнь является примером подвига защитников Ленинграда.

Цель: Изучить записи блокадных дневников и воспоминания жителей блокадного Ленинграда.

Рассмотреть основные этапы блокады Ленинграда.

Выявить и систематизировать опубликованные дневники и воспоминания как источники личного происхождения.

Проанализировать тексты дневников и воспоминаний на предмет отражения в них повседневной жизни блокадников.

Объект исследования: история блокады Ленинграда.

Предмет исследования: Дневники и воспоминания жителей блокадного Ленинграда.

Степень разработанности темы:

Какое место занимают дневниковые записи при изучении и исследовании блокады Ленинграда? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо дать краткую характеристику источников по данной теме. Мной были выявлены следующие источники:

Был город-фронт, была блокада… //Рассказы, стихи, очерки, документы, хроника блокадных дней. Л.- Детская литература. – 1984.

Вчера было девять тревог // Нева. — №1. – Ленинград блокадный. – 1999

За блокадным кольцом: воспоминания // Автор-составитель И.А.Иванова. – СПб:ИПК «Вести». – 2007.

Материалы Нюрнбергского процесса // издание 3-е. – М.: 1995. – Т.1. –

Они победили фашизм // Автор – составитель А.П. Клочков. М.: Издательский дом «Граница». – 2005.

Сирены зовут на посты // Н.М. Суворов.

Эстафета вечной жизни // Сборник воспоминаний уходящего поколения блокадников. – СПб «Грифон». – 1995.

Каждый из перечисленных источников имеет свою специфику. В предоставленных записях имеются материалы о продовольственном положении и настроениях ленинградцев в период блокады, а также участие ленинградцев в строительстве оборонительных сооружений. Тема «Блокада Ленинграда» привлекает внимание многих исследователей как российских, так и зарубежных. На основе многочисленных воспоминаний и дневниковых записей в работах авторов изложены малоизвестные вопросы блокады Ленинграда. Публикуемые записи проливают свет на деятельность правительства в критические для города месяцы и по-новому освещают развитие ситуации в конце августа — начале сентября 1941 года. Данные записи являются незаменимым источником в изучении и исследовании данной темы.

Общим для всех выявленных мной источников была жёсткая само цензура их авторов, нежелание высказывать свои суждения о политических вопросах. Образцом описания физиологических процессов можно считать дневник Веры Базановой. В нём, как и в подавляющем большинстве других дошедших до нас рукописей, почти нет политических оценок событий. Её цель – зафиксировать лишь самые простые, повседневные факты… 2 .[2]

Дневники свидетельствуют о том, с какого времени тема смерти стала главной. Эти записи позволяют также выявить то, что присутствовало на «бытовом» уровне.

Особый интерес представляют дневники, в которых отражены взгляды тех, кто оставался в Ленинграде в течении всей войны. Из выявленных мною источников особое место занимают записи В. Базановой и Т. Савичевой.

Среди прочих следует назвать труды маршала Г.К.Жукова: «Воспоминания и размышления», «Дело всей жизни» А.Василевского. В своих воспоминаниях перечисленные авторы подчёркивали героический подвиг жителей блокадного Ленинграда, их неоценимый вклад в победу.

Воспоминания жителей блокадного Ленинграда, написанные после войны, так же представляют большой интерес. Они необходимы дл проверки информации, получаемой из других источников.

Очевидной представляется потребность в использовании сравнительно новых для отечественной историографии методов исследования – методов устной истории, интервью с блокадниками, которые могут рассказать о фактах, например, труд А.Адамовича и Д. Гранина «Блокадная книга».

Государственные и ведомственные архивохранилища содержат колоссальное количество документов, из которых мы можем почерпнуть многое о ленинградской блокаде, об обстрелах, бомбардировках, голоде, о численности погибших и эвакуированных…, но сухие строки отчётов и колонки цифр не дадут полной картины жизни в блокадном Ленинграде. И не случайно, одна из лучших книг об этом времени «Блокадная книга» А. Адамовича и Д.Гранина – она «соткана» из рассказов, дневников, воспоминаний, отображает жизнь военного блокадного Ленинграда. В ней есть «живое» слово горожан, переживших блокаду 3 .[3]

Автор книги «Неизвестная блокада» Н.А. Ломагин раскрывает в своей работе изучение различных аспектов психологической войны в период битвы за Ленинград, воздействие разнообразных факторов на настроения защитников города и его жителей. Представленные в издании документы из российских и зарубежных архивов проливают свет на многие малоизученные темы, в частности: отношения институтов власти в Ленинграде в период блокады, особенно в связи с обеспечением политического контроля в городе и на фронте; развитие политических настроений среди жителей Ленинграда 4 . [4]

Опираясь на материал данной литературы, я попыталась раскрыть тему своей исследовательской работы.

Глава 1. Ленинград в блокаде (1941-1944 г.г.)

§ 1. Основные этапы блокады Ленинграда.

Германский историк И. Фест, автор многотомного исследования «Адольф Гитлер», делает вывод: «Эта война была детищем Гитлера в самом широком смысле: его политика, весь жизненный путь были сориентированы на неё» 5 .[5]. Захвату Ленинграда, этого крупнейшего индустриального центра и морского порта СССР гитлеровское командование придавало исключительное значение. Овладение города на Неве давало фашистской Германии ряд преимуществ в политическом, экономическом и моральном отношениях. С точки зрения политической и военно-стратегической, взятие Ленинграда и соединение с финскими войсками могло ещё больше укрепить гитлеровскую коалицию, заставить правительства некоторых других стран, которые всё ещё колебались вступить в войну против СССР 6 .[6] Быстрый захват Ленинграда позволил бы Гитлеру высвободить действующие там германские войска, все танковые и моторизированные соединения, входившие в состав 4-й танковой группы, необходимые для успешного осуществления операции «Тайфун». 7 [7] В морально-психологическом плане захват города на Неве нужен был фашистскому руководству для поднятия духа своей армии, войск сателлитов, населения Германии и союзных с ней государств, чтобы поддержать их веру в реальность планов войны против Советского Союза. Ведь обещанный Гитлером «блицкриг» давал серьёзные осечки. Это путало карты немецкого командования, а чрезмерно большие потери на Восточном фронте вызывали серьёзные сомнения в возможности победного и быстрого завершения войны с Советским Союзом. Для нас потеря Ленинграда во всех отношениях была бы серьёзным осложнением стратегической обстановки. В случае захвата города врагом и соединения здесь германских и финских войск нам бы пришлось создавать новый фронт, чтобы оборонять Москву с севера, и израсходовать при этом стратегические резервы, которые готовились ставкой для защиты столицы. Кроме того мы неизбежно потеряли бы мощный Балтийский флот 8 .[8] Для противника взятие Ленинграда означало, что группа армий «Север» и Финские войска, действовавшие на Карельском перешейке, легко могли соединиться с финско-германскими войсками в районе реки Свирь и перерезать наши коммуникации, идущие в Карелию и Мурманск. Все эти факторы, вместе взятые, обусловили крайнюю ожесточённость борьбы за Ленинград. Чтобы овладеть Прибалтикой и Ленинградом, гитлеровское командование бросило в наступление крупную массу своих войск — группу армий «Север» под командованием генерал-фельдмаршала фон Лееба. В ходе июльско – августовских боёв 1941 года противнику удалось овладеть значительной частью Ленинградской области 9 . [9]

Первым этапом блокады Ленинграда является захват противником Шлиссельбургской крепости 8 сентября 1941 года. Противник перерезал последнюю для нас сухопутную коммуникацию и блокировал Ленинград. Линия нашей обороны остановилась здесь по западному берегу Невы. Враг оттеснил нашу 54-ю армию от основных сил Ленинградского фронта, но она не позволила гитлеровским войскам двинуться на восток и остановила их на рубеже Липки-Рабочий посёлок №8-Гайтолово 10 .[10] войска 8-й армии Ленинградского фронта, сражавшиеся ранее на территории Эстонской ССР, с тяжёлыми боями отошли и закрепились на линии Петергоф-южнее Усть-Рудицы-побережье Финского залива в районе Керново 11 . [11]

Вторым этапом блокады Ленинграда является ожесточённое сопротивление наших войск, которое замедляло темп фашистского наступления на Ленинград. Армии врага впервые дни продвигались на десятки километров в сутки. Этот темп упал до нескольких километров, а затем и до нескольких сотен метров. Чем ближе фашисты продвигались к Ленинграду, тем более ожесточённое сопротивление встречали. Они теряли и стратегический и тактический размах. В войсках немецкой группы армий «Север» путь к Ленинграду называли «дорогой смерти» 12 .[12] По призыву Ленинградской партийной организации и командования фронтом всё взрослое население города включилось в борьбу против врага. Только за одну неделю первого военного года — с 30 июня по 6 июля- ряды Ленинградского народного ополчения составили свыше 96 тысяч патриотов. Ленинград в самое короткое время выставил на фронт 9 ополченческих дивизий, несколько истребительных полков и артиллерийско-пулемётных батальонов 13 .[13] каковы же основные итоги и особенности оборонительного этапа битвы за Ленинград? В чём кроются причины провала наступления немецко-фашистских войск? Важнейшее военно-политическое значение успешной обороны Ленинграда состоит в том, что она опрокинула широко задуманные планы гитлеровского командования. Войска ленинградского фронта и Балтийского флота своим героическим упорством и активными действиями обескровили, измотали и крепко приковали к Северному направлению крупную группировку немецко-фашистских войск и не позволили гитлеровскому командованию своевременно перебросить под Москву подвижные соединения 4-й танковой группы. Последняя не успела к началу операции «Тайфун» восстанови потрёпанную материальную часть и в ослабленном состоянии была введена в сражение на Московском направлении. Это обстоятельство способствовало в значительной мере успешной обороне Москвы 14 .[14] Благодаря мерам, принятым командованием фронта, к концу сентября на северных, южных и юго-восточных подступах к Ленинграду была создана прочная, глубоко эшелонированная и непреодолимая для врага оборона. Достаточно указать на тот факт, что к моменту стабилизации положения под Ленинградом оборона на главных направлениях состояла из двух полос. Стрелковые дивизии, хорошо оснащённые противотанковыми средствами, здесь, как правило, обороняли полосу протяжённостью не более 10-12 километров. Кроме того, непреодолимость нашей обороны была достигнута благодаря созданию развитой сети инженерных сооружений, хорошо управляемого артиллерийского огня армий. Фронта и флота. Важную роль сыграла чётко отработанная система взаимодействия между наземными войсками и авиацией, плотная хорошо организованная противовоздушная оборона города и войск 15 .[15] Население Ленинграда, несмотря на варварские бомбардировки, голод и холод, активно помогало фронту. На передовые уходили семьями -отец с сыновьями, муж с женой. Уходили бригадами -вместе работали, вместе воевали 16 . [16]

Третий этап блокады Ленинграда — это строительство оборонительных сооружений. Немцы обстреливали город. На перекрёстках, у мостов стояли патрули и спрашивали каждого: «Стой! Кто идёт?» Полями сражений стали места гуляний и отдыха. Окопы были вырыты за жилыми домами, а окна первых этажей забиты щитами. У входа — ящики с песком, бочки с водой. Баррикады перекрывали улицы. Батареи были установлены на окраинах. Бульвары и сады изрыты щелями 17 .[17] для массы защитников Ленинграда была характерна фигура не только человека с винтовкой в руках, но и человека, который держал в руках лопату или кирку. Ещё 24 июля в Смольном партийный актив, оценив военную обстановку, в особенности подчеркнул необходимость строительства оборонительных сооружений. За несколько часов было мобилизовано 200 тысяч человек. Исполком Ленсовета распространил трудовую повинность на девушек с шестнадцати и на юношей с пятнадцати лет. К сооружению оборонительных полос были привлечены также все неработающие трудоспособные граждане города и области 18 . [18]начавшаяся строительная эпопея по своим масштабам была огромной. В отдельные дни августа на строительстве оборонительных сооружений работало одновременно полмиллиона человек. Тогда существовал лозунг: «Трудиться столько, сколько нужно для победы!». Строители оборонительных сооружений отступали практически вместе с войсками. Работниц, служащих, колхозниц, студентов, школьников, которые стали землекопами и плотниками, фашисты бомбили, поливали с самолётов пулемётным огнём, забрасывали издевательскими листовками. Но работа шла, и на десятки километров протягивались противотанковые рвы, узлы обороны с дотами и наблюдательными пунктами 19 .[19] Фашистские армии были остановлены буквально на пороге города. Передовая проходила в четырёх километрах от Кировского завода.

Четвёртый этап блокады Ленинграда регулярный обстрел города. 4 сентября 1941 года в городе разорвались первые фашистские снаряды. 8 сентября гитлеровская авиация смогла осуществить первый массированный налёт на город. В 7 часов вечера бомбардировщики сбросили на Московский, красногвардейский и Смольнинский районы почти 6,5 тысяч зажигательных бомб. Возникло 178 пожаров. Самый крупный — на продовольственных складах имени Бадаева. В тот же день к ночи гитлеровцы повторили удар, обрушившись на Красногвардейский, Московский и Дзержинский районы. Они сбросили 48 фугасных бомб, серьёзно повредив главную водопроводную станцию и разрушив 12 жилых домов 20 .[20] «Фюрер решил стереть город Петербург с лица земли…-так гласила секретная директива 1-а 1601\41 немецкого военно-морского штаба «О будущности города Петербурга» от 22 сентября 1941 года. Далее следовало обоснование -…После поражения Советской России нет никакого интереса для дальнейшего существования этого большого населённого пункта. Финляндия точно так же заявила о своей незаинтересованности в дальнейшем существовании города непосредственно у её новой границы. Предложено тесно блокировать город путём обстрела из артиллерии всех калибров и беспрерывной бомбёжки с воздуха сровнять его с землёй. Если вследствие создавшегося в городе положения будут заявлены просьбы о сдаче, они будут отвергнуты… С нашей стороны нет заинтересованности в сохранении хотя бы части населения этого большого города 21 .[21]

Указание это повторялось неоднократно. 7 октября 1941 года в секретной директиве верховного командования вооруженных сил было: «Фюрер снова решил, что капитуляция Ленинграда, а позже –Москвы не должна быть принята даже в том случае, если она была бы предложена противником…» 22 [22]

Москва и Ленинград обрекались на полное уничтожение — вместе с жителями. С этого и должно было начаться широко то, что Гитлер имел в виду: «Разгромить русских как народ». То есть истребить, уничтожить как биологическое, географическое, историческое понятие 23 .[23]

Пятый этап блокады – голод. Блокадный голод числился в арсенале главных средств, с помощью которых фашисты осуществляли свои планы истребления целых народов, «обезлюживания» целых стран. 24 [24]

В книге «География голода» бразильский учёный, председатель Исполнительного комитета Организации по вопросам продовольствия и сельского хозяйства при ООН Жозуа де Кастро писал: «На каждый печатный труд по проблемам голода имеется свыше тысячи трудов по проблемам войны. Соотношение более тысяча к одному! В это же время… От голода погибло гораздо больше людей, чем во время всех эпидемий вместе взятых. Причинённый ущерб значительнее по числу жертв и гораздо серьёзнее по своим биологическим и социальным последствиям» 25 .[25]

О немецко-фашистском варианте использования этого оружия Жозуа де Кастро писал: «План организованного голода», осуществлявшийся третьей империей, имел солидную научную базу и совершенно определённые цели. Это было мощное оружие войны, обладавшее большой разрушитльной силой, которую нужно было использовать в самых широких масштабах с максимальной эффективностью. Именно так и поступали немцы, отбросив всякую сентиментальность и манипулируя продовольственными поставками в соответствии с конкретными целями этой разновидности «геополитики голода», как назвал бы такой план Карл Гаустовер и его клика немецких «геополитиков» 26 .[26]

Читайте также:  Как здают анализ на желочный

Профессор Цигельмайер, один из ведущих учёных в области питания руководитель Мюнхенского пищевого института во время войны занимал высокую должность – заместитель интенданта гитлеровской армии. Его, как выдающегося специалиста привлекли курировать важнейшую для командования Германии проблему – блокированного Ленинграда. Прямое наступление на город захлебнулось. Вот тогда гитлеровскому генеральному штабу и потребовались консультации Цигельмайера. Он обдумывал и советовал, что следует делать, чтобы скорее уморить голодом Ленинград. Именно это имел в виду Геббельс, когда записывал в своём дневнике 10 сентября 1941 года: «Мы и в дальнейшем не будем утруждать себя требованиями капитуляции Ленинграда. Он должен быть уничтожен почти научно обоснованным методом» 27 .[27]

Цигельмайер вычислял, сколько может продлиться блокада при существующем рационе, когда люди начнут умирать, как будет происходить умирание, в какие сроки они все вымрут. Он писал в справке «…люди на таком пайке физически не могут жить. И поэтому не следует рисковать немецкими солдатами. Ленинградцы сами умрут, только не надо выпускать ни одного человека через фронт. Пускай их останется там больше, тогда они скорее умрут, и мы войдём в город совершенно свободно, не потеряем ни одного немецкого солдата». Он подсчитывал, сколько суток может просуществовать средний ленинградец без белков и жиров. Он вёл глобальные подсчёты. Перед ним была задача, эксперимент, огромный, поставленный на миллионах, единственный в своём роде 28 .[28]

Чтобы обеспечить работу сердца, лёгких, всех органов, для этого необходимо снабжать организм топливом. Цигельмайер чётко знал: тепло не может возникать из духа, из воли, из убеждений; как бы ни хотел человек согреться, организму нужны для этого не мысли, не вера, а калории, нужна пища, минимальное количество которой исчисляется двумя тысячами калорий в сутки 29 .[29]

Этих калорий у ленинградцев не было.

Не видя ожидаемого результата, Цигельмайер на всякий случай вводил ещё всякие коэффициенты. Однако Ленинград по — прежнему держался. Жители этого города должны, обязаны были умереть, а они продолжали жить, они двигались, они даже работали, нарушая незыблемые законы науки.

Рацион ленинградцев был известен, температура воздуха, качество хлеба, — всё было подсчитано, учтено: 125 граммов, 150 граммов, даже 250 граммов при отсутствии каких – либо других продуктов не могли обеспечить физиологического существования организма в условиях такого холода 30 .[30]

Шестой этап блокады – холод. Каналов поступления топлива не было никаких. Сугробы убирать было некому, и постепенно остановился весь транспорт. Голодные, истощённые ленинградцы замерзали в своих квартирах. Прекратилось централизованное отопление домов.

Зима 1941 – 1942 г.г. началась очень рано. Несмотря на привычный уровень температуры, из – за отсутствия оттепелей и продолжительных периодов низкой температуры зима была суровой. Что для ослабленных голодом людей несло в себе смертельную опасность.

Глава 2. Дневники блокадного Ленинграда.

§2. Источниковедческий анализ.

В наши дни опубликованы сотни документов о блокаде Ленинграда. По сути, это настоящая летопись войны против голода. Свидетели этих страшных событий оставили дневниковые записи. Известный всем «дневник» Тани Савичевой – листки из старой записной книжки, которые лежат ныне в Музее истории Ленинграда. На листках – короткие записи, сделанные детской рукой:

«Женя умерла 28 декабря в 12 часов утра 1941 года.

Бабушка умерла 25 января в 3 часа дня 1941 года.

Лёка умер 17 марта в 5 часов утра 1942 года.

Дядя Вася умер 13 апреля в 2 часа ночи 1941 года.

Мама 13 мая в 7.30. часов утра 1942 года.

Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня».

Двенадцатилетняя ленинградка Таня Савичева начала вести свой дневник чуть раньше Анны Франк, жертвы Холохоста. Они были почти ровесницами и писали об одном и том же – об ужасе фашизма. Погибли эти девочки, не дождавшись Победы: Таня – в июле 1944, Анна – в марте 1945 года. «Дневник Анны Франк» был опубликован после войны и рассказал о своём авторе всему миру. «Дневник Тани Савичевой» не был издан, в нём всего 7 страшных записей о гибели её большой семьи в блокадном Ленинграде. Эта маленькая записная книжка была предъявлена на Нюрнбергском процессе, в качестве документа, обвиняющего фашизм.

Дневник Тани Савичевой имеет свою историю. В Музей истории Ленинграда принёс его Лев Львович Раков. У этого экспоната стояла леди Черчилль. Стоял у этой книжки Эйзенхауэр. Он был в музее вместе с Жуковым. Будённый долго стоял. Калинин 33 .[33]

Для выборки и анализа дневников как исторических источников были использованы электронные материалы сайта, в частности на страницах сайта опубликовано 150 источников: дневниковые записи и воспоминаниями о жизни в блокадном Ленинграде. Большинство воспоминаний записано в 1990-2000-е годы, дневники велись во время блокады и их количество по сравнению с более поздними воспоминаниями– единицы. Авторами всех 150 источников в большинстве случаев являются женщины – 73%, и лишь 27% — мужчины.

Воспоминания и дневники – разновидности источников личного происхождения. У дневников и воспоминаний много сходства. В то же время от мемуаров дневники отделяет их момент создания. Дневники, как правило, пишутся синхронно событиям, которые происходят в реальной жизни, поэтому здесь практически нет ошибок памяти. Поэтому и воспоминания, написанные на основе дневников, справедливо считаются фактически более точными, достоверными и ценными источниками. В.А.Круглов с сожалением пишет в своих воспоминаниях (2005): «Если бы сохранился мой блокадный дневник только одного 1941 года, сшитый черными нитками из школьных тетрадей — этот страшный, голодный, зримый свидетель увиденного и пережитого. Я сейчас бы увидел снова, перечитывая мной написанные восемьдесят шестым пером фиолетовыми чернилами строчки, а за ними те дни и ночи. »

Многие воспоминания начинаются со слов: «Я хочу написать, что помню о войне. Когда началась война, мне было семь лет. Мы жили недалеко от Ленинграда: станция Корнево, Всеволожский район, Ириновское направление. Семья наша до войны была — восемь человек. Когда кончилась война — осталось трое…» 1 .[1] В воспоминаниях часто отсутствуют точные даты, которые заменяются выражениями: «где-то в конце июля», «однажды» и др. Авторы иногда прямо пишут: «как прошел ноябрь-декабрь, плохо помню».

Память избирательна, поэтому каждый из блокадников, помнит наиболее яркие психо- эмоциональные моменты. Они могут иметь как положительную направленность, так и травмирующую. Несмотря на различие в структуре памяти, многие воспоминания объединяют общие сюжеты.

Даты в дневниках более точны. Хотя большинство дневников блокадного Ленинграда заполнялись нерегулярно в силу различных причин, они имеют два варианта отражения событий в хронологической последовательности.

Первый – указана точная дата: «28 декабря 1941 г. 20-го писали сочинение на тему: «Образ Святослава». Писать было холодно, руки мерзли. Я получила за сочинение «отлично». Наш учитель опух от голода, часто повторялся (Вскоре он умер. — В.Б.), и, по-моему, «Слово о полку Игореве» мы проходили очень долго. Теперь «Слово. » у меня всегда будет связано с этими воспоминаниями. 1942 год. 1 января. Утром, как обычно, съела три четверти всей порции хлеба, и с мамой отправилась в школу. Было очень холодно. По пути я забежала в магазин, к которому мы прикреплены, но там, по обыкновению, кроме народа, ничего не было. В школе первым уроком была алгебра, но математичка отправилась покупать елочные украшения. Целый урок мы говорили с ребятами о еде и тому подобных вещах» 2 . [2]

Второй – указывается, как правило, только месяц, в течение которого происходили события: «Январь 1942 года. Налеты прекратились, зато начались артобстрелы. Свист летящих снарядов создает напряженную атмосферу. Куда упадет следующий? И так каждый день. Смерть заглянула и в нашу семью. 3 января скончался Константин Михайлович, мой тесть. Хлеба своего он дождался, на январь карточки получили, но оказалось — уже поздно. Организм был бесповоротно подорван. Ни 1-го, ни 2-го января старик уже не смог съесть свой паек. Бойцы помогли мне схоронить его на Смоленском кладбище. Уходя с кладбища, я оглянулся. Найду ли после войны могилу близкого мне человека, сумею ли показать Соне, где похоронен ее отец? Мелькнула горькая мысль: сам-то доживу ли до конца войны, не лягу ли раньше по соседству? Медленно пошел дальше, жалея, что нет под рукой палки: без нее передвигаться уже трудно. » 3 . [3]

В дневниках меньше оценок событий, чаще всего констатация фактов, но выбор тех или иных фактов – это тоже оценка: «12 июня. В городе по-прежнему часть населения объедается, часть — голодает. У одной учительницы есть брат. Их мать умерла в мае. Она была вся в синяках, мясо на теле местами вырвано — ее ел сын, брат учительницы. В нашей группе у одного мальчишки недавно умер отец. Толя даже не поинтересовался, сколько хлеба берут за могилу, свез отца в морг и ест по его карточке. Да еще он сумел разжалобить нашего мастера Мирру Романовну, и она, войдя в его положение, давала ему лишние обеды и ужины» 4 . [5]

Тем не менее дневники и воспоминания, выбранные для анализа, объединяет общая тема – жизнь в блокадном городе. Исходя из этого, сделана попытка ответить на вопрос, какие сюжеты являются общими для всех, независимо от возраста, пола и района проживания; какие моменты жизни блокадного Ленинграда нашли отражение на страницах дневников? Работая с текстами дневниковых записей, были выявлены следующие исторические факты:

Во – первых: я попыталась ответить на вопрос какой % авторов дневников сообщает о начале Великой Отечественной войны. Об этом трагическом моменте помнят 67% авторов. Это было сильным травматическим ударом для жителей Ленинграда всех возрастных категорий.

Из воспоминаний Риты Самуиловны Клиот: «22 июня 1941 года был прекрасный солнечный день, ничто не предвещало суровой грозы. Мы наметили в этот день большую стирку в домовой прачечной. В 8 утра уже были там, и буквально через час прибежали туда мои одноклассницы с сообщением о начале войны и решении комитета комсомола о поездке на строительство оборонительных сооружений. Прямо из прачечной в чём была направилась в райком комсомола, а оттуда на вокзал. Так началась наша работа по строительству оборонительных рубежей на дальних подступах к Ленинграду. Меня до сих пор удивляет, откуда у нас брались силы и выдержка. В начале сентября стало холодно, начались дожди, мы стояли по колено в воде, но работу не бросали» 34 .[34]

Воспоминания Юлии Владиславовны Полховской: «22 июня 1941 года, летний солнечный день. Время около 5 часов по- полудни. Мы с мамой гуляли в скверике у Балтийского вокзала. На руках у неё грудной малыш – мой братик Юрик, мне 7 лет, я беспечно играла, скакала, прыгала… Вдруг, люди вокруг нас засуетились, забегали, у репродукторов на улице стало сосредотачиваться много народа…прослушав важное сообщение, люди в растерянности и суматохе бежали, повторяя: «война, война началась!» 35 .[35]

О начале войны вспоминает Ираида Васильевна Старикова: «Мне было 18 лет, я активно занималась спортом. В воскресенье, 22 июня, я собиралась на очередную тренировку на стадион имени Кирова, уже оделась и почти подошла к двери, как вдруг услышала по радио сообщение Молотова и остановилась. Сообщалось о том, что сегодня, в 4 часа утра, немцы без объявления войны напали на Советский Союз и бомбили Киев. Я пошла на остановку, ещё не осознав, что произошло, ну, думаю, война и война. На остановке было много народа, там, рядом с почтой – радиорепродуктор, как раз в это время по нему объявляли о войне. Толпа состояла в основном из мужчин, среди них шли разговоры о том, что война продлится, скорее всего, 2 недели, не больше, а в результате мы воевали 4 года…» 36 [36]

Из воспоминаний о начале войны О.П. Кирсановой: «Когда началась война, мне было 7 лет. Наша семья – мама, папа, младшая сестрёнка Аня и я собирались ехать на дачу. Прекрасное солнечное утро… Я с тётей иду за пирожными, и вдруг на улице из всех репродукторов разнеслось: «Говорит Москва! Слушайте важное сообщение…, началась война». В первые секунды люди слушали молча, потом со слезами и криками кинулись по домам. Опустели магазины и улицы…» 37 .[37]

Во – вторых я попыталась выяснить, какой % авторов дневников помнит о строительстве оборонительных сооружений. Об этом этапе блокады Ленинграда вспоминает каждый пятый ленинградец. Оборонительные сооружения являлись защитным рубежом блокируемого города, в их строительстве принимали участие люди, возрастная категория которых была не менее 14 лет. Так как дневниковые записи составлены в основном по детским воспоминаниям, поэтому % упоминаний об этом факте не высок.

О строительстве оборонительных сооружений вспоминает Вера Николаевна Лисовская: «Когда началась блокада, сразу выдали карточки. Отец в это время работал в Финляндии. Потом вернулся. Днём он уходил на работу, мама тоже рыла окопы…»

Из воспоминаний Александра Четкова: «22 июня 1941 года был прекрасный солнечный тёплый день. С раннего утра планировалась велосипедная вылазка в составе: Ростислав, два его товарища и я. Но ввиду моего малолетства мама меня не отпустила, и они поехали втроём. Вскоре Ростислав вернулся и рассказал, что они встретили на пути целую колонну танков. Как-то стало тревожно, а тут прибегает Апащиков и говорит, что в 12 часов будут передавать важное сообщение. У нас на даче радиоприёмника не было, поэтому пошли к нему и услышали о нападении Германии и начале войны. С тех пор каждый день ждали сводок Информбюро» 38 .[38]

В–третьих: по данным блокадных дневников самый больший % воспоминаний приходится на начало голода и дальнейшее его развитие.

Процент воспоминаний о голоде составляет 73%. К голоду блокады особое отношение – это был враг, засланный фашизмом, это был противник, мешающий работать, воевать. На поведении каждого человека голод сказывался по-разному. Серьёзным испытаниям подвергались и психика, и душа, и вера. Поэтому у каждого жителя блокадного Ленинграда была своя схватка с голодом, и протекала она по-разному. Особенно остро ощущало эту ситуацию взрослое население Ленинграда, так как сознание того, что нет возможности прокормить своего ребёнка, чувство ответственности накладывало серьёзный отпечаток на психологию людей.

Подробности о блокадном голоде оставила в своих записях Рита Самуиловна Клиот: «Сентябрь и октябрь мы продержались, несмотря на то, что несколько раз снижались нормы на хлеб. Трудные дни наступили с 20 ноября, когда стали выдавать по 125 граммов. Это по истине были 125 «блокадных грамм с огнём и кровью пополам», но и за ними приходилось выстаивать в очереди…» 39 .[39]

Из воспоминаний Юлии Владиславовны Полховской: «Постоянное чувство голода сковывало все мысли…»

Ираида Васильевна Старикова вспоминает: «После бомбёжки Бадаевских складов уменьшили продуктовую норму, какова была норма, я точно не помню, но папа в те дни ещё иногда приносил сушки без карточек. В сентябре и октябре мы уже бедствовали…»

Вспоминая о блокадной жизни, М.Б. Эггерт отмечает: «Вместе с бомбёжками, в нашу жизнь вошло самое ужасное – голод…»

«Голод обрушился на нашу семью сразу, с осени 1941 года. Все блокадные дни я проводила в поисках съестного. Искала в буфетах, тумбочках…», вспоминает Л. Яблонская.

Из воспоминаний М. Алигер: «Высший уровень голода пришёлся на 1941 — начало 1942 года…»

Воспоминания О.П. Кирсановой: «К зиме пришёл голод, все стали слабеть. Первым умер маленький братик Юра. Ему был год и четыре месяца. Он падал и просил хлеба…» 40 .[40]

Из воспоминаний В.Н. Лисовской: «Голодать начали в октябре 1941 года. Обстрела не боялись, потому что голодные были, безразличные. Хлеб постоянно уменьшали…»

Вера Базанова в своих дневниках записала: «10 октября сестра ушла на казарменное положение. Мы остались на оной карточке служащего и трёх иждивенческих карточках, без всяких запасов. Это была почти верная смерть» 41 .[41]

Иван Кудрин вспоминает: «В магазинах исчезли продукты. Последнее. Что мне удалось купить, из-за чего жена даже сердилась, это шесть банок пюре шпината. Начиналась блокада. Быстро стало ухудшаться снабжение по карточкам…» 42 .[42]

Вспоминая, Александр Четков рассказывает: «В сентябре 1941 года стало ясно, что будет голод. В голодную зиму 1941 – 1941 годов в городе были съедены все животные, за исключением зверей в зоосаде.

В воспоминаниях о голоде я старалась выяснить не историческую картину, а скорее состояние людей того времени. И в этом смысле важно знать, что именно запомнилось каждому из тех лет. Что врезалось в душу, что осталось от блокадной жизни навечно в сознании, что из пережитого постоянно сосуществует с человеком.

В данной работе был использован материал дневниковых записей и воспоминаний блокадников, проведена систематизация разнообразного фактического материала, позволяющая представить процессы, происходившие на территории блокадного Ленинграда.

Для решения задач, поставленных в исследовательской работе, были изучены дневниковые записи и воспоминания жителей блокадного Ленинграда, проведены расчёты по блокам вопросов. Проанализировав тексты блокадных дневников, на основе полученных данных были составлены таблицы, в которых отражены жизненно важные аспекты и повседневная жизнь жителей блокадного Ленинграда.

Проанализировав полученные результаты, можно сделать следующие выводы:

— тексты дневниковых записей действительно являются историческими источниками, так как по этим данным можно проследить трагический подвиг жителей блокадного Ленинграда.

— Систематизировав полученные данные из воспоминаний и блокадным дневникам, в работе были отражены аспекты повседневной жизни блокадников.

— Рассмотрев и изучив основные этапы блокады, трудности повседневной жизни, в исследовательской работе дана характеристика нравственных и моральных качеств жителей блокадного города.

Полученные данные по-новому освещают развитие ситуации в конце августа – начале сентября 1941.

Таблица №1. «Частота упоминаний о Великой Отечественной войне».

источник