Меню Рубрики

Медея и ее дети улицкая анализ

студент 2 курса отделения магистратуры, кафедра русской и зарубежной литературы СамГУ, Узбекистан, г. Самарканд

В основу романа Л. Улицкой «Медея и ее дети» как сказал бы Л.Н. Толстой положена «мысль семейная». Главная идея произведения – семья как высшая гуманистическая ценность, без которой невозможно духовное совершенствование человека. Действительно, в романе описывается целый род, охватывающий шесть поколений. Медея – одна из главных героинь романа, если не самая главная, выступает хранительницей семейного очага. Как бы парадоксально не звучало, но у Медеи своих родных детей никогда не было. Под словом «дети» подразумевается то, что Медея является матерью для своей родни, к которой она проявляет заботу: младшие сестра и братья, которых она воспитывала после смерти родителей и многочисленные племянники. По этой причине с приходом весны и тепла в ее крымский дом, который она редко покидала, съезжалась вся родня сестер и братьев, которых у нее было двенадцать. Медею все глубоко уважали и почитали, казалось, что будто все приезжали к ней, чтобы обрести душевный покой. У самой Медеи личная жизнь сложилась не очень удачно, овдовела она давно, но больше замуж не выходила, храня верность образу вдовы в черных одеждах, который ей очень пришелся.

Л. Улицкая — представитель женской прозы, на это указывают несколько особенностей, часто присутствующие в ее произведениях. Так и в романе «Медея и ее дети» главной героиней Л. Улицкая выбирает женский образ Медеи и упоминает ее имя в названии, указывая на связь с Медеей античной. Как писала сама Л. Улицкая, «это вывернутый наизнанку миф о неистовой колхидской царевне Медее, это роман не о страсти, а о тихой любви, не об огне мести, а о великодушии и милосердии, которые совершаются в тех же самых декорациях на крымском берегу. ». На первый взгляд это две совсем разные героини: античная Медея была волшебницей, жестокой и коварной, убившая своих детей ради мести; современная же Медея обладает даром «всеведенья», благородная женщина, любящая «своих» детей. Но есть у них и общие черты. Во-первых, обе героини являются чужими в своем окружении. Имя Медея означает «мидийка» то есть жительница других мест. Современная Медея — последняя чистопородная гречанка в семье, если не считать младшую сестру Александру, которая перебралась в Москву. Мифологическая царевна Медея также непохожа на других, которую воспринимают как чужую.

Творчество Л. Улицкой автобиографично, она всегда наделяет своих героев элементами биографии своей жизни. Так, например, в романе один героев Алик Большой, муж Маши, по профессии биолог, который днями и ночами сидел в лаборатории над проблемой биологического старения. Известно, что Л. Улицкая закончила биологический факультет и в какой-то степени увлекалась биологией. Л. Улицкая помимо прозы увлекается также и поэзией. В повести, вышеупомянутая Маша, внучка Медеи, является представителем ее поэзии, к примеру, приведем небольшой отрывок:

Вот место между деревом и тенью,

Вот место между жаждой и глотком,

Над пропастью висит стихотворенье, —

По мостику висячему пройдем.

И от признаний никуда не деться:

Не убиваем, ложек не крадем,

Не валенками шлепаем по лужам,

Не песенки запретные поем,

Мы делаем ужасное вдвоем… [1:169]

Эти строчки написала Маша после того как узнала, что Бутонов также встречается и с ее сестрой Никой. Впоследствии этот любовный треугольник стал причиной самоубийства Маши, на любовной почве. Здесь идет перекличка с притчей об Иакове — библейском персонаже, который вынужден был жениться на обеих двоюродных сестрах. В целом можно сказать, что в основу сюжета положены два любовных треугольника. Первый связан с Медеей, ее мужем Самуилом и Александрой или как ее еще называли Сандрочка – младшая сестра Медеи, которая его соблазняет и рожает дочку Нику. Медея узнает об этом случае после смерти Самуила, рвет все отношения со своей сестрой, не видясь с ней более 20 лет и только похороны Маши вынуждают ее поехать к Сандре в Москву, где она ее прощает. Две истории отделяет несколько десятилетий.

В своем романе Л. Улицкая поднимает много актуальных проблем: судьба, любовь, измена, самоубийство, рок, собственная воля. Имеется даже сквозная тема «маленького человека» в образе как бы парадоксально не звучало Большого Алика, следует уяснить почему он так зовется: «Алик – муж, в отличие от Алика – сына, назывался Алик Большой. Большим он не был. Рост Алика никак не относился к числу его достоинств. Одежду он покупал себе в «Детском мире»». [1:147] Однако при всей его миниатюрности он был хорошо сложен и красив лицом.» Большой Алик знает про измены жены, но зла на нее не держит, а наоборот всячески помогает в психологическом плане. Как подмечает автор: «Брак Маши и Алика совершался в беседах.» После Машиной смерти Алик эмигрировал в Соединенные штаты Америки вместе со своим сыном, где продолжил заниматься наукой и впоследствии стал академиком.

Следует отдельно отметить хронотоп романа, который поражает своей обширностью. Сюжет обхватывает девяностолетнюю история одного рода, по этой причине некоторые исследователи относят это произведение к жанру семейной саги. Отметим, что в романе дом Медеи является одним из главных пространств, в который как уже было сказано выше съезжается на каникулы вся родня, чтобы понять свое настоящее и подумать о своем прошлом. Символичен тот факт, что дом находится в Верхнем поселке, а не в Нижнем, который также упоминается в романе. Дом Медеи соответствует хронотопу встречи, где многообразные люди встречаются и их жизненные пути пересекаются. Так как дом находится в Крыму, он и будет являться главным местом в произведении. Крым с его спокойным Черным морем противопоставляется Москве, которая ассоциируется с негативными вещами: самоубийством Маши, торопливость, отдаленность. Здесь стоит также отметить дом Бутонова, который связан с любовными изменами. Полуостров знаком Л. Улицкой не понаслышке часть ее семьи жила в Крыму, а сама она полюбила полуостров с детства и хорошо его знает.

В Медее присутствуют две важные особенности характера: бесстрашие и щедрость. Об этом свидетельствует тот факт, что в начале романе она приютила в своем доме Равиля малознакомого ей человека, преследуемого советскими властями, а в конце повествования завещала ему дом в Крыму, по нашему мнению, завещание Медеи — это дань уважения всему крымскому народу, так как по нации он был крымским татарином. Однако, одним Крымом и Москвой география романа не ограничивается, герои романа рассыпаны по разным городам и странам: Греции, Румынии, Италии, США, Ташкенте, Тбилиси, Вильнюсе, Сибири.

Датой написания романа является 1996 год. Сам по себе роман охватывает довольно таки большой период времени с 1903 по 1995 года. Упоминаются такие значимые исторические события как Великая отечественная война, эпоха Сталина и его смерть, период оттепели, перестройка и период распада СССР. Медею же вопросы политики не интересуют, она далека от этого. В пример можно привести реакцию Медеи на смерть Сталина «. но оставалась вполне равнодушной к этому событию». Тем самым автор подчеркивает, что героиня не следует тенденциям, а живет по собственному порядку, не зависящему от каких-либо ситуаций: «С ранней юности она привыкла к политическим переменам как к погоде – с готовностью все перетерпеть: зимой мерзнуть, летом потеть…».

Природа – вот, что скорее ближе главной героине, с ней она находится в гармонии: «День подымался теплый, даже жаркий. В этом потаенном месте – Медея давно это знала – природа жила какой – то усиленной жизнью…».

Исследователь творчества Л. Улицкой Колядич Т.М. отмечает, что в романе имеются «аллюзии на Библию («Был Самуил сыном вдовы» или притча Иакова, который женился на двух сестрах) и европейскую античность».[3:383]

Подводя итоги нашего анализа следует отметить, что автор использует «архетип Медеи» «на ассоциативно-символическом уровне вне прямой связи с традиционной сюжетной схемой» [2:48]. Л. Улицкая создала свой неповторимый образ Медеи, проводя при этом некоторые параллели с мифологической героиней. В настоящее время, когда все чаще происходят семейные разлады, бытовые ссоры, деградация общества, произведение Л. Улицкой является наставлением, которое помогает человеку в решении общественных проблем.

Список литературы:

  1. Улицкая Л.Е. Медея и ее дети. — М.: Издательство Елены Шубиной, 2015.
  2. Нямцу А.Е. Миф и легенда в мировой литературе: Теоретические и историко-литературные аспекты традиционализации. Ч. I. — Черновцы, 1992.
  3. Колядич Т.М., Улицкая Л.Е. В кн.: Русская проза конца 20 века. — М., 2005.

источник

Данную работу можно применить на уроках литературы. Обращение к древнегреческой мифологии.

«Образ Медеи Мендес в романе Л. Улицкой «Медея и ее дети»».

Роман Л.Улицкой «Медея и дети» явился настоящей сенсацией в русской литературе конца ХХ века. Именно этот роман стал произведением, в котором читатель, переживший катаклизмы мировых войн, революций, социальных экспериментов смог обрести вечные нравственные ценности.

Имя главной героини Медеи Синопли ассоциируется с древнегреческим мифом. Однако общее у героини романа и героини мифа только то, что обе пережили измену мужей и обе бездетны (героиня греческого мифа убивает своих детей, чтобы отомстить мужу, героиня романа переживает проклятие природной бездетности). В греческом мифе Медея приходит в ярость от измены мужа и совершает тяжкий грех убийства, в романе Л.Улицкой героиня находит силы простить мужа и становится духовной опорой детей своих братьев и сестер.

Критик С.Тимина справедливо отмечает: «Мифы – как вечные уроки для человечества, как носители живой энергии подлежат переоценке и переосмыслению. Возвышенное софийное начало, безграничная отзывчивость к добру героини романа «Медея и дети» как бы рождает полемику с традиционным мифом и создает новый миф о Медее ХХ века на базе нового мировидения. Этот миф о преодолении хаоса и зла гармонией» [2,с.547]

Действие романа происходит в Крыму. Бывшая греческая семья Мендес разъехалась по всему свету и вплела свои корни в культуру людей различных национальностей. На каждое лето потомки этой семьи собираются в старом и уютном доме в Нижнем Поселке. В этом доме всегда звенят детские голоса. А сама Медея удивляется устойчивому признаку породы, переходящему от поколения в поколение: рыжим волосам и укороченному мизинцу. «Главным объединяющим началом для всех Синопли становится напряжение внутренней, духовной жизни, скрытая глубокая эмоциональность, особый род чувствительности – в хорошем смысле этого слова». [3,с.168]

Дом Медеи, построенный на верхушке горы и находившийся на отшибе поселка, становится своеобразной духовной Меккой ее родственников, ибо в нем присутствует аура его хозяйки, воистину ставшей праведницей.

На долю Медеи выпали страшные испытания. В шестнадцать лет после смерти родителей на ее руках остались двенадцать братьев и сестер, которых она вырастила, пожертвовав многим в своей жизни, и теперь она принимает летом в своем доме многочисленных потомков своих родственников.

Критик С.Тимина отмечает: «Взяв за основу повествования традиционный жанр семейного романа и избрав структурной и сюжетной опорой историю семьи Медеи Синопли, писательница модифицирует само понятие семьи. Единение не только по крови, но по законам нравственной близости в ситуации экстремальной эпохи, когда распыляющие центробежные силы направлены против самой сути родового, кланового, — обретает в романе новое понимание идеи общности людей» [2,с.538]

Композиция романа включает в себя не только повествование от лица автора, но и письма персонажей ( письма Медеи Синопли подруге Елене, письма младшей сестры Сандры к мужу Медеи Самуилу, письма Маши к Букову); события конца двадцатого века прерываются ретроспекцией, погружающей читателя в эпоху революции, гражданской и Отечественной войны, сталинского террора. Таким образом, в небольшом по объему произведении Л.Улицкая вмещает события, достойные романа-эпопеи, и читатель становится свидетелем жизни трех поколений семьи Синопли. Система образов романа построена так, что объединяющим центром семьи является главная героиня Медея Синопли, впоследствии Мендес.

Портрет Медеи строг, аскетичен и напоминает иконопись: «Первые десять лет (после смерти мужа) она носила все исключительно черное, впоследствии смягчилась до легкого белого крапа или мелкого горошка. Все по-черному. Черная шаль не по-русски и не по-деревенски обвивала ее голову и была завязана двумя длинными узлами, один из которых лежал на правом виске. Длинный конец шали мелкими античными складками свешивался на плечи и прикрывал морщинистую шею. Глаза ее были ясно-коричневыми и сухими, темная кожа лица тоже была в сухих мелких складочках».

Медея всю жизнь прожила в Крыму, покидая свою родину лишь дважды в жизни. «Для местных жителей Медея Мендес давно уже была частью пейзажа». Она страстно любила природу Крыма и его историю: «Ходила она не праздно, была собирательницей шалфея, чабреца, горной мяты, барбариса, горной мяты, барбариса, грибов, шиповника, но не упускала также и сердоликов, и слоистых стройных

кристаллов горного хрусталя, и старинных темных монет, которыми полна была тусклая почва этой скромной сценической площадки всемирной истории».

Душевная красота Медеи раскрывается в различных драматических обстоятельствах ее жизни. Она не побоялась принять у себя Равиля, лидера движения крымских татар, которого преследовали власти, и впоследствии завещала ему свой дом; являлась опорой своим многочисленным родственникам.

В стране происходят революции, войны, перевороты, но Медея Мендес живет по своим нравственным принципам: «С ранней юности она привыкла к политическим переменам как к погоде – с готовностью все перетерпеть: зимой мерзнуть, летом потеть… Однако ко всякому сезону готовилась загодя, к зиме – хворостом, к лету – сахаром для варенья, если таковой в природе присутствовал. От властей же она хорошего никогда не ждала, остерегалась и держалась подальше от людей, к власти причастных».

Медея переживает за людей, преступивших нравственный закон. Когда муж Самуил рассказал о том, что не смог расстрелять мужиков, укрывавших во время гражданской войны хлеб от продотрядов, и стал страдать из-за этого припадками, он вызвал у нее чувство уважения и сострадания, а вот простить своих братьев она не смогла: «Боже, Боже, брат Филипп был расстрелян красными, брат Никифор повешен белыми, но оба они прежде того стали убийцами. А этот не смог – и печалится, что слаб… Поистине дух дышит, где хочет…».

Муж Медеи по достоинству оценил ее моральную стойкость и принципиальность, воскликнув: «Когда вы взяли меня за руку, Медея Георгиевна… нет, простите, это я взял вас за руку, я почувствовал, что рядом с вами нет страха». Во время тяжелой болезни мужа Медея самоотверженно ухаживает за ним, а после его смерти свято хранит память о нем. Тем тяжелее восприняла она случайно сделанное открытие о том, то когда-то муж изменил ей с младшей сестрой Сандрой, и от этой связи родилась ее любимая племянница Ника. Но как бы ни было ей тяжело, героиня сумела победить в себе ревность, обиду и простить мужа.

Дружба для Медеи является одной из главных ценностей в жизни. Со своей верной подругой Еленой Степанян главная героиня познакомилась еще в гимназические годы: «Девочки нашли друг в друге совершенство: Медея оценила благородное простодушие и сияющую доброту Елены, а Елена восхищалась Медеиным

бесстрашием, самостоятельностью и особой женской одаренностью рук, отчасти унаследованной, отчасти перенятой у матери».

Медея фактически спасла жизнь своей подруге после октябрьского переворота. Ведь Елена, принадлежавшая к армянскому аристократическому роду, после революции лишилась своих родственников и материального благосостояния. Медея устроила личное счастье Елены, приказав брату Федору жениться на ней. Переписка между Медеей и Еленой длилась более шестидесяти лет. Подруги делились друг с другом самыми сокровенными мыслями; их сближало душевное благородство, стремление к самопожертвованию во имя любви к близким.

В Медее есть твердый нравственный стержень, который помогает ей выстоять в самых трудных испытаниях. Ее молитва – отражение духовного света героини: «Пока вода согревалась в керогазе, Медея застилала свою постель, складывая подушки и одеяла в сундучок у изножия кровати, и бормотала коротенькое утреннее правило из совершенно стершихся молитвенных слов, которые, невзирая на их изношенность, неведомым образом помогали ей в том, о чем она просила: принять новый день с его трудами, огорчениями, с чужими пустыми разговорами и вечерней усталостью, дожить до вечера радостно, ни на кого не гневась и не обижаясь».

Медея – высокодуховная личность. В ежедневном разговоре с Богом она благодарит его за ежедневное чудо жизни, несмотря на все испытания. Слова ее молитвы просты и вместе с тем передают ее духовную чистоту: «Господи, благодарю тебя за все благодеяния твои, за все посылаемое тобою, и дай мне все вместить, ничего не отвергая. »

Героиня переживает душевный надлом, узнав об измене мужа с ее младшей сестренкой Сандрой, понмая, что ее дважды предали самые близкие люди, преступив некую нравственную черту: «Мужем она была оскорблена, сестрой предана, поругана даже самой судьбой, лишившей ее детей, а того, мужнего, ей предназначенного ребенка вложившего в сестринское веселое и легкое тело».

Несмотря на душевные муки, Медея находит в себе силы простить и мужа, и сестру.

Младшая сестра Медеи Сандра была во всем ей противоположна: «училась скверно, хотя была не без способностей», легко вступала в связи с мужчинами, несколько раз была замужем, после войны оказалась матерью троих детей.

«Александра, всегда легкая на любовь, была равнодушна к богатству, но обожала блеск». «Были у нее разные блестящие связи: бравый летчик испытатель и знаменитый академик – еврей, остроумный и неразборчивый бабник, и молодой актер, данник ранней славы и еще более раннего алкоголизма».

В то же время воспитание Медеи привило ей «безукоризненность речи, а через понтийских мореходов она получила, вероятно, каплю царской крови, почетное родство с теми царицами, всегда обращенными к зрителю в профиль, которые пряли шерсть, ткали хитоны и выделывали сыр для своих мужей, царей Итаки и Микен.»

Лишь после пятидесяти Сандра вступила в счастливый брак с краснодеревщиком Иваном Исаевичем, который «служил своей жене всеми своими мыслями, всеми чувствами, и Сандрочка, изумленная таким неожиданным под занавес женской биографии даром, благодарно принимала его любовь».

Сын Сандры Сергей погибает в автокатастрофе, и ей приходится воспитывать оставшуюся сиротой внучку Машу.

Маша — натура тонкая, одаренная. В детстве она едва не покончила с собой, из-за упреков бабушки по матери в виновности в гибели ее родителей; «… от раннего прикосновения к темной бездне безумия в ней остался тонкий слух к мистике, чуткость к миру и художественное воображение – все то, что создает поэтические склонности». Уже в подростковом возрасте Маша «увлеклась Пастернаком, обожала Ахматову и писала тайные стихи в тайную тетрадь».

Маша – одна из самых образованных героинь романа. Она первая из студенческой компании начала читать Бердяева и Флоренского, комментарии к Библии, Данте и Шекспиру, самостоятельно выучила английский и итальянский языки, написала две книги стихов.

Маша влюбляется в тренера Валерия Бутонова, не подозревая, что ее любимая тетка Ника уже стала его любовницей.

Узнав об этом, Маша живет с осознанием собственной вины и вынуждена расплачиваться за роковую страсть расстройством психики.

К Маше начинает являться ангел, зовущий ее в неземную жизнь. Облик этого ангела трансформируется в стихотворении, сочиненном героиней накануне гибели:

Когда меня переведет Мой переводчик шестикрылый

Мои случайные слова, Скажу я: «Отпускаешь ныне Меня, в цвету моей гордыни,

небесный дом, под отчий кров».

Во сне Маша испытывает острое наслаждение от ощущения полета: «Учитель указал ей на какую-то область позвоночника, ниже уровня плеч и в глубине, где таился маленький орган или мышца, и Маша почувствовала, что полетит, как только обучится легкому и точному движению, управляемому этим органом. Она сосредоточилась и как будто включила кнопку — тело стало очень медленно отрываться от горы, а гора немного помогала ей в этом движении. И Маша полетела тяжело, медленно, но было уже совершенно ясно, что именно делать, чтобы управлять скоростью и направлением полета – куда угодно и бесконечно…»

Ангел дает возможность Маше испытать чувство подлинной свободы, и ей казалось, «что запредельное счастье, переживаемое ею

близости с Бутановым, происходит из того же корня, той же породы».

Болезненная психика Маши перестает отличать галлюцинации от реальности, и однажды она бросается вниз с балкона в свой последний полет.

Православный священник отказался отпевать героиню, ибо по религиозным законом она считалась грешницей, и Медея обратилась

греческую церковь, где обряд отпевания был совершен. Таким образом, главная героиня осуществила некую функцию соединения двух миров: земного и небесного домов.

Ника, как и ее мать Сандра, при всей ее доброте, отличается отсутствием высоких целей в жизни. В Бутонове она увидела «очередную любовную дичь», а уехав из Крыма в Москву, легко забыла о нем. Для Маши же любовь – потрясение, страсть, которая полностью меняет ход ее жизни.

Праведность Медеи яснее всего понимает только ее муж Самуил. Накануне смерти он читает древние еврейские книги, и ему многое становится понятным впервые в жизни:

«Исследуя теперь древнее еврейское законодательство, он приходил к мысли о глубочайшем беззаконии, в котором жили люди его страны и он сам среди них. Собственно, это был всеобщий закон беззакония, хуже Ханаанского, которому одновременно подчинялась и невинность, и дерзость, и ум, и глупость». И единственным

человеком, как он теперь догадывался, действительно живущим по какому-то своему закону, была его жена Медея. То тихое упрямство, с которым она растила детей, трудилась, молилась, соблюдала свои посты, оказалось не особенностью ее странного характера, а добровольно взятым на себя обязательством, исполнением давно отмененного всеми и повсюду закона».

Не случайно именно Медея помогает найти священника греческой церкви для отпевания Маши, когда православная церковь отказывается совершить этот обряд.

Литературовед Т.М. Колядич отмечает в романе Л.Улицкой «аллюзии на Библию («Был Самуил сыном вдовы») и европейскую античность» и подчеркивает то, что «писательница часто разыгрывает повторяющиеся мотивы» архаических мифологических сюжетов, полагая, что «любовь, измена, ревность, самоубийство на любовной почве – все это вещи такие же древние, как сам человек». [1,383]

В наше время распада семейных связей, тектонических сдвигов в культуре, нравственной деградации общества, вызванной социальными катаклизмами, роман Л.Улицкой служит тем нравственным ориентиром, который помогает читателю сохранить гуманизм и стремиться к духовному совершенству.

Список использованной литературы:

Колядич Т.М., Улицкая Л.Е. В кн.: Русская проза конца 20 века. М.2005

Тимина С. Ритмы вечности. Роман Людмилы Улицкой «Медея и ее дети». В кн. Русская литература конца ХХ века в зеркале критики. Хрестоматия. М. –С-Петербург. 2003

Черняк М.А. Современная русская литература. Учебно–методические материалы. М. 2007.

источник

«Медея и ее дети» Л. Улицкой с точки зрения мифопоэтики

Литература XX – начала XXI вв. характеризуется тенденцией к авторскому мифотворчеству, вниманием авторов к античной и общемировой мифологии. Миф, в силу своей исконной символичности, является удобным языком описания вечных моделей личного и общественного поведения, существенных законов социального и природного космоса, он позволяет «выйти» за социально-исторические и пространственно-временные рамки ради выявления «общечеловеческого» содержания. Мифологические мотивы сыграли большую роль в генезисе литературных сюжетов; мифологические темы, образы, персонажи используются и переосмысляются в литературе почти на всем протяжении ее истории.

Творчество Л. Улицкой пронизано мотивами мифотворчества, которые наиболее ярко отразились в ее романе «Медея и её дети». Но мифологизация творчества – это не только способ одухотворения эстетического мира и выхода на уровень решения общечеловеческих вечных вопросов бытия, но еще и попытка писателя посредством включения мифологем различного уровня в авторский текст объяснить повторяющиеся в каждой эпохе типические проблемы и стандартные формы поведения людей. Литература ХХ в. идет по пути демифологизации, которая представляет собой явление, уже не раз повторявшееся в мировом литературном процессе, «возврат» в лоно мифа – это вполне естественный и традиционный шаг, всегда обогащавший литературу. И связан он, в первую очередь, с созданием энергетически богатых образов действительности и с разрушением стереотипов мифопоэтического мышления.

Постоянное взаимодействие литературы и мифа протекает непосредственно, в форме «переливания» мифа в литературу, и опосредованно: через изобразительное искусство, ритуалы, народные празднества, религиозные мистерии, а в последние века – через концепции мифологии, эстетические и философские учения. Итак, мифопоэтика может рассматриваться как художественная система, основанная на мотивированном обращении к мифологическим моделям, к поэтике мифа.

Л. Улицкая демифологизирует образ Медеи в своем произведении «Медея и ее дети». Миф выступает важнейшим элементом структуры романа. Образ Медеи развенчивается автором, и на основе мифологического создается новый, адекватный современным реалиям. Согласно мифопоэтическим канонам, герой наделяется преопределенной судьбой, модель его поведения вписана в общий миропорядок, этапы прохождения испытаний героя изначально известны. В результате такого «развенчивания» Медея Улицкой, сохраняя черты своей мифологической тезки, кардинально отличается от нее.

Основу мифологического образа Медеи в мифе и в трагедии Еврипида составляют ритуальные сцены, бинарные оппозиции и другие, характерные для мифопоэтического мышления черты. Героиня Улицкой также живет в соответствии со строгими ритуалами, ее образ жизни можно назвать идиллией, однако «ритуальность» жизни героини специфическая, изначально заданная автором как праведническая. Миф неосуществим без ритуала, и мифологическая ритуальность жизненного цикла сакральна для мифа о Медее и романа Улицкой.

Л. Улицкая, вводя в текст романа образ мифической Медеи заглавием своего романа, ориентирует на вечные начала, на архетипические константы человеческого и природного бытия дом, любовь, смерть. В произведении все явления, события описываются двумя культурными кодами, двумя системами: мифологической и современной. Наблюдается типический для мифологизма прием конструирования новой реальности на основе матрицы мифа.

В романе Л. Улицкой в семье Медеи есть почитание традиций предков, соблюдение нравственных законов, но нет признания священной природы женщины. Любовь страсть доминирует в произведении, как в мифе, но главная героиня романа не способна испытывать истинной любви к мужчине, ее чувство можно охарактеризовать как любовь-долг, этим она и отлична от остальных героев.

Медея одухотворена, анимизирована по сравнению со своей мифологической тезкой. Гиперболизированная страсть в мифе о Медее становится роковой как для самой Медеи, так и для всех окружающих, в том числе и ее детей. Античная героиня оскорблена тем, что ее муж предпочел ей другую, а ради Ясона Медея пожертвовала всем: родиной, семьей, жизнью брата, добрым именем. Страсть, не имеющая границ, перерастает в желание отомстить. Мотив страсти и мотив долга являются общими для мифа и романа Улицкой.

Читайте также:  Мифы древней греции для детей анализ

Согласно мифу, Медея –волшебница, дочь царя Колхиды, внучка Гелиоса, племянница Кирки. Медея находится в родстве с богами, и именно боги внушили ей страсть к Ясону. Она помогает возлюбленному овладеть сокровищем – золотым руном и творит злодеяния во имя любви. Золотое руно, которое так желал заполучить Ясон ради царствования на троне, становится символом власти, богатства, а также бед, несчастий и испытаний. Возможно восстановление ассоциативных связей между золотым руном и нитью судьбы, которую прядут мойры. Изначально золотое руно, ставшее магическим гарантом благоденствия колхов, запечатленное в мифе, отражает историю ранних связей между Древней Грецией и Кавказом. По преданию, золото на Кавказе добывали, погружая шкуру барана в воды золотоносной реки. Руно, на котором оседали частицы золота, приобретало большую ценность: так руно становится символом богатства, власти и силы.

Отметим в этой связи, что Медея в романе Улицкой неслучайно не любит власть, сторонится ее, старается быть вдалеке от управления (власть у нее ассоциируется с образом мужчины, а мужчина это сила, источник страсти, удовольствия, а также бед, трагедий). У главной героини, чья жизнь и судьба локализованы в современности, происходит отторжение мира зла, насилия, профанного пространства, Медея отгорожена от остального мира узкими рамками дома и работой в больнице. Она предпочитает жить в своем, сакральном пространстве, словно вычеркнутая из настоящей жизни с ее страстями, изменениями, переживаниями, у нее свое течение мысли, отчисление времени, ритуальная жизнь. Героиня Улицкой пытается построить мир без мужчины, как будто наперекор Медее античной, которую погубила страсть к Ясону.

Медея из мифа – образ, разрушающий уклад, основы, стереотипы женщины, однако героиня Улицкой созидает, творит новую реальность, хотя быть матерью ей не дано в физическом смысле этого слова. Те, кто находится рядом с Медеей, подпитываются соками её нереализованного материнства, достаточно строгого; это материнство можно назвать духовным. Медея во что бы то ни стало способствует сохранению рода, соблюдению традиций предков, не ограничивает никого из родственников в выборе пары, не осуждает, а только принимает у себя новых людей и детей. Воспитательная функция героини романа расширена: дети – продолжение рода, несут память предков, выражают лучшие качества, но они не должны впитать в себя стереотипы неправильного поведения и ложные ценности.

В романе «Медея и ее дети» показано господство страсти над разумом, однако страсть здесь не является разрушающим началом, как в древнегреческом мифе. Улицкая пишет как бы продолжение трагедии в хронотопе современного общества, с его стереотипами и новыми гендерными ролями, делая акцент на феминном начале бездетной Медеи, лишая героиню материнства, которое исключительно важно для общественного, индивидуального благополучия женщины. Миф полностью построен на этой оппозиции двух категорий: добра и зла, сакрального и профанного, верха и низа и т.д. Улицкая показывает читателям другую сторону женской сущности и рассуждает о том, как могла бы сложиться судьба Медеи в современном мире.

При глубоком изучении архетипов становится очевидным, что, по существу, они остаются неизменными в течение столетий, а все внешние различия просто отражают особенности разных культур. Л. Улицкая подчеркивает: духовность важнее, диалог между людьми должен строиться не только по принципу родства. На глубинном уровне, на уровне архетипов, героиня Улицкой все еще принадлежит к хтоническим существам, разрушительным по своей природе.

Благодаря своим позитивным качествам романная Медея старается перебороть в себе мифологический образ, отсюда строгое соответствие ритуалу, долгу, христианская наполненность образа. Архетипическая жена, мать, но по контрасту – авторитарная женщина с довольно жесткими правилами, ведет аскетичный образ жизни. Духовно зрелая, Медея именно поэтому способна принимать у себя молодых распутных родственников, покровительствовать им. В ней соединились два амбивалентных начала: созидательное и разрушительное; созидательное способствует духовному наставничеству, разрушительное начало выражено неявно — это излишняя строгость по отношению к себе, своеобразная праведность, приоритет общего, родового счастья над личным. Стремление сохранить и передать традиции родителей разрушает женское я героини, лишает ее возможности быть желанной, испытывать любовь страсть.

Л. Улицкая, таким образом, строит свой миф о Медее, сознательно отказываясь от традиционного сюжета мифа с целью его демифологизировать. Она говорит о реалистическом характере любви, приближает героиню к реальности, рассматривает образ Медеи в современной действительности. Древнегреческий миф о Медее и трагедии античных классиков во многом романтизированы, гиперболизированы и даны в контексте социокультурной ситуации иного уклада общества, хотя непреложность ценностей, заявленных в мифе, неоспорима. Выбор жанра для передачи истории Медеи говорит сам за себя. Данная тема из области высокого плавно перетекает в область обыденного, в которой нет места архаичному разгулу страстей и погоне за призрачными целями.

Л. Улицкая говорит о главенстве долга, семейных ценностей, подчеркивает значимость каждой жизни и показывает уникальность каждой судьбы. Писатель лишает свою героиню возможности иметь детей, никак не объясняя этого. Предположим, что у героини нет детей, поскольку инстинктивная женская природа Медеи восстает против традиционной роли женщины времен патриархата, господства маскулинного над феминным. В новом авторском мифе о Медее у нее новые функции и иная картина мира, отличная от мифопоэтической.

источник

В статье рассматривается проблема реинтерпретации античного мифа в структуре романа Л. Улицкой «Медея и ее дети». Анализируя произведение, возникает ощущение присутствия мифологической аллюзии в романе, что прослеживается на уровне внетекстовых связей и смыслового параллелизма. В романе присутствует внутритекстовый повтор – семантическая парадигма, которая раскрывает смысл мотива предательства на обобщающем уровне.

Ключевые слова: миф, сюжет, параллелизм, аллюзия, роман, структура, мотив, реинтерпретация.

Бабич Ю.В. Реінтерпретація античного міфу в структурі роману Л.Уліцької «Медея та її діти».

В статті розглядається проблема реінтерпретації античного міфу в структурі роману Л.Уліцької «Медея та її діти». Аналізуючи твір, виникає відчуття присутності міфологічної алюзії в романі, що простежується на рівні внетекстових зв’язків та смислового паралелізму. В романі є внутрішньотекстовий повтор – семантична парадигма, яка розкриває сенс мотиву зради на загальному рівні.

Ключові слова: міф, сюжет, паралелізм, алюзія, роман, структура, мотив, реінтерпретація.

Babich Yu.V. Reinterpreting the ancient myth in the structure of the novel «Medea and her children» by Lyudmila Ulitskaya.

The article looks at the problem of reinterpreting the ancient myth in the structure of the novel «Medea and her children» by Lyudmila Ulitskaya. While analyzing this work, there arises a feeling of the presence of the mythological allusion in the novel and this can be traced at the level of non-textual connections and semantic parallelism. In the novel there is intratextual repetition – semantic paradigm which exposes the reason for treachery at the general level.

Key words: myth, plot, parallelism, allusion, novel, structure, motive, reinterpreting.

Заглавие художественного текста представляет собой один из существеннейших элементов композиции художественного произведения со своей поэтикой [1]. «Оно никогда не является простым индексом знакового комплекса, но всегда — символом некоторого смысла», – утверждает В.И. Тюпа [4, с. 24]. Заглавие, таким образом, всегда несет особую смысловую нагрузку, задает определенный «горизонт ожидания», даже предполагает определенную читательскую рецепцию, делается, таким образом, своеобразный расчет на специфику восприятия своего потенциального читателя.

Название романа современной российской писательницы Л. Улицкой однозначно ориентирует читателя на древнегреческий миф о трагической судьбе Медеи, дочери царя Колхиды Ээта. Согласно мифу, покровительствующие аргонавтам боги, внушили Медеи страстную любовь к Ясону. За обещание жениться на ней, героиня помогла преодолеть Ясону все испытания, которым подверг его Ээт, она покинула родину, пошла на преступления и отомстила изменившему ей мужу убийством детей. Таким образом, название романа Улицкой «задает» конкретную тему, становится «говорящим», настраивая читателя на трагическую историю обманутой женщины. Метафоричность названия является мощным объединяющим фактором всего произведения в общепринятом понимании этого слова. Уже в нем заложена функция самоописания художественной системы, те правила и закономерности построения, которые по Ю.М. Лотману, не дают ей «потерять единство» и «расползтись» тексту [3, с. 255]. Итак, «читательские ожидания» в данном случае связаны с древнегреческим мифом о Медее. Однако с первых же страниц романа становится ясно, что этим «ожиданиям» не суждено сбыться. Все в героини Улицкой – полная противоположность древнегреческой Медеи. Она таврическая гречанка, никогда не помышлявшая покинуть родные места, вдова еврея-дантиста, с которым она счастливо прожили свой супружеский век, но не произвела потомства. А детьми для Медеи Улицкой стали многочисленные дети ее родни: осиротевшие братья и сестра, многочисленные племянники и внучатые племянники (ведь у родителей Медеи было тринадцать детей), которых она каждый год собирала в своём доме в Крыму, в поселке вблизи Феодосии.

Тем не менее, импульс мифа, заданный заглавием, все отчетливее проявляется с каждой страницей романа.

Медея Мендес красива: « выглядела, словно какой-то не написанный Гойей портрет» [5. с. 4]. Она сдержана, рассудительна. Другие черты характера будут проясняться по мере углубления в текст.

Тема «Медея и её дети» реализуется через структуру художественного пространства, организация которого осуществляется, прежде всего, сюжетом романа. «В основе понятия сюжет, – пишет Ю.М. Лотман, – лежит представление о событии» [2, с.222], а А.Н. Веселовский определяет событие как мотив, называя его простейшей повествовательной единицей, обосновав это положение в «Поэтике сюжетов». Ученый рассматривал повторяющиеся мотивы как микросюжеты в повествовательных жанрах разных народов, понимая их как основы «предания», «поэтического языка», унаследованного из прошлого. В этом аспекте древнегреческий миф, миф-слово является наиболее древним и наиболее устойчивым феноменом.

Событие, согласно Ю.М. Лотману, тогда становится единицей сюжетосложения, когда происходит перемещение персонажа через границу семантического поля [2, с. 224]. С учетом этого, исследователь поделил тексты на бессюжетные и сюжетные. «Бессюжетные тексты имеют отчетливо классификационный характер, они утверждают некоторый мир и его устройство» [2, с. 226]. «Сюжетный текст строится на основе бессюжетного как его отрицание» [2, с. 227]. В сюжетном тексте «выделяются две группы персонажей – подвижные и неподвижные. Неподвижные – подчиняются структуре основного, бессюжетного типа». «Подвижный персонаж – лицо, имеющее право на пересечение границы» [2, с. 228]. Воспользуемся полученным инструментарием для дешифровки избранного романа.

Итак, в первых двух главах, из которых мы узнали почти всё о Медее, практически нет событий. Функции этих глав – смоделировать универсум романа, «картину мира» семьи Синопли, хранительницей которой станет Медея. Она единственная из тринадцати детей останется на родине, сохранит «изношенный полнозвучный язык» предков и будет жить, как отметил её муж, по какому-то своему закону, взяв на себя добровольное обязательство растить младших братьев и сестру, трудиться, молиться, соблюдать посты. Медея – это «постоянная величина» мира поселка. В тексте это подчеркивается так: «Для местных жителей Медея Мендес давно уже была частью пейзажа» [5, с. 4]. Медея перемещается внутри романного пространства как связующее звено между всеми персонажами. Но она «не строит» сюжет, так как не совершает «события», не переходит ни одной границы. Медея – персонаж неподвижный, недействующий, текущий по реке жизни. Она наблюдает за родом Синопли, за распределением наследственных признаков, типа рыжести от матери или укороченного дедова мизинца, достававшегося почему-то только мальчикам. Она не вмешивается в события даже тогда, когда это по-обывательски необходимо: не упрекает брата Федора, что прижил «на стороне» сына, не препятствует расчесыванию любовного зуда у племянницы Ники и внучатой племянницы Маши. Сестра Александра скажет, что Медея праведница. Точное определение, касающееся не только сути характера героини, но и её роли в структуре романа. Праведниками есть те, кто не переступают запрещенной границы.

Действующими персонажами выступают «дети» Медеи. Они «строят» сюжет, который имеет сложную, нелинейную, а скорее ризоморфную структуру. Основное событие, формирующее сквозной сюжет романа, – завязавшийся летом в Крыму, во время отдыха у Медеи любовный треугольник: племянница Ника – внучатая племянница Маша (дочь и внучка сестры Александры, по- домашнему – Сандрочки) – гость соседей Медеи – Бутонов. Это событие растянуто во времени и пространстве: начавшись в Крыму, оно будет перемещено в Москву, где и последует трагическая развязка – суицид Маши. Но инерция ритма этого события будет постоянно нарушаться сменой планов повествования о других событиях, составляющих историю семьи Синопли и самой Медеи, выступающих как равноправные элементы единого синтагматического построения текста, усложняющих его, обеспечивающих художественной структуре постоянное сопротивление предсказуемости «Закрывает» роман эпилог, который несет важную информацию: Медеи уже нет в живых, но её мечта – вернуть Синопли на родную крымскую землю – осуществилась. Рядом с её старым домом обосновался племянник Георгий, к которому приезжают «Медеины потомки – русские, литовские, грузинские, корейские» [5. с.287].

Таким образом, обнажив структуру всего романа, вернёмся к проблеме воплощения темы в тексте. Почему же рассказ о потомках Матильды, сбежавшей от законного мужа с Кавказа и породившей многочисленное потомство в Крыму, переименован в рассказ о Медее, её дочери? В начале мы выяснили, что автор применил приём неожиданности: задав тексту названием меру условности, начал борьбу с ней, использовав минус-приём. Однако, чем дальше разветвлялась структура текста, тем больше возникало ощущение присутствия мифологической аллюзии в романе. Это можно проследить на уровне внетекстовых связей и смыслового параллелизма. Мифологическая Медея пострадала от предательства. Этот же мотив-событие образует в романе Л. Улицкой внутритекстовый повтор – семантическую парадигму, вхождение в которую раскрывает смысл мотива предательства на более высоком, обобщающем уровне. Действие измены совершает весь род: мать, сын, дочь, зять, внучка, правнучка. Предательство Матильды передалось всему роду и причудливо трансформировалось в потомках. Только Медея не включается в это действие. На этом смысловой параллелизм с мифологической Медеей исчерпывается. Героиня Л. Улицкой не совершает «первородной» измены: не предаёт семью, не бросает осиротевших братьев и сестёр и в свои шестнадцать лет заменяет им мать. Поэтому не Матильда, а она становится константом рода. В структуре же романа образ Медеи выполняет функцию рамы: она начало и конец сюжета, она же определила формат развития семьи, которая функционирует и после её смерти.

В романе творится новый миф о Медее, ибо она – Медея другого времени, другой культуры. В отличие от своей тёзки, она потомок эллинов и поэтому их «мифологические» пути расходятся. Ей, бездетной, вручается функция материнства (в эпилоге так и говорится – «Медеины потомки»); пережив двойную измену сестры и мужа – «родственное преступление», она ещё преданнее любит покойного мужа и в конце романа прощает сестру; она бережёт каждого потомка Синопли, даже если он безнадёжно болен, как сын Гвидаса. Это, по-сути, анти-Медея, какой может стать любая женщина, живущая в Высшей воле, а не в своеволии, как мифологическая Медея.

1. Веселова Н.А., Орлицкий Ю.Б., Скороходова М.В. Поэтика заглавия: Материалы к библиографии // Лит. текст: Проблемы и методы исследования. III. Тверь, 1997.

2. Лотман Ю.М. Об искусстве. – СПб.: Искусство-СПб, 1998. – 704 с.

3. Лотман Ю.М. Семиосфера. Культура и взрыв. Внутри мыслящих миров. Статьи. Исследования. Заметки – СПб.: «Искусство-СПб», 2000. – 704 с.

4. В.И. Тюпа. Произведение и его имя // Литературный текст: Проблемы и методы исследования / Аспекты теоретической поэтики: К 60-летию Натана Давидовича Тамарченко: Сб. науч. трудов. — М.; Тверь, 2000. — Вып. VI. — С. 24–35.

5. Улицкая Л. Медея и её дети: Роман. – М., 2002.

Статья прорецензирована и рекомендована к печати доктором филологических наук, професором кафедры теории и практики перевода Ивано-Франковского национального технического университета нефти и газа Дербеневой Л.В.

Ключевые слова: Людмила Улицкая,Людмила Евгеньевна Улицкая,критика,творчество,произведения,читать критику,онлайн,рецензия,отзыв,поэзия,Критические статьи,проза,русская литература,21 век,анализ,Медея и ее дети,роман,миф,сюжет,аллюзия

источник

Психология и психотерапия часто обращались к известным произведениям искусства, используя их для иллюстраций своих теорий. В психотерапии эта традиция началась с З. Фрейда, который применял психоанализ к творчеству Софокла, Шекспира, Достоевского и многих других. Литературные произведения удобно использовать для теоретических исследований в психотерапии, разбирая с определенной точки зрения описанные в них «случаи» и иллюстрируя на их примере различные аспекты психотерапевтических теорий. В семейной психотерапии для иллюстрации такого параметра семейной системы, как семейные правила и лучшего понимания драматических последствий их нарушения А. Я. Варга ссылается на примеры из классической русской литературы [1] на «Анну Каренину», » Грозу», «Бесприданницу», а особенно на повесть Ф. М. Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели». В основе таких иллюстраций или исследований лежит литературный текст, а значит все, что известно психотерапевту известно и всем читателям, и можно легко проследить сам процесс анализа текста и то, как применяются теоретические положения и к каким выводам приходит сам психотерапевт. Это значит, что подобные работы, могут служить пособием при обучении студентов.

Выбор литературного произведения как базы исследования ведет и к ряду ограничений: мы не можем задавать вопросы литературным героям, проверяя таким образом правильность наших теоретических выводов, не можем применять никаких психотерапевтических воздействий (но можем фантазировать об этом).

Выбранное для подобного исследования литературное произведение должно обладать рядом качеств:

· оно должно содержать необходимое для анализа количество информации;

· изложенная информация должна быть «художественно правдива», то есть не обязательно содержать описание реальных событий и персонажей, но соответствовать жизненным законам, психологической правде, как она понимается кругом читателей, относящихся к определенному социокультурному слою.

Роман Людмилы Улицкой «Медея и ее дети» [2] отвечает этим требованиям, и изложенная в нем история нескольких поколений большой семьи и способ подачи материала делает возможным его использование для исследования семейной истории. Значимым является время место действия романа — он охватывает период с начала двадцатого века по его восьмидесятые года. Действие происходит в России, так что исторический контекст событий, описанных в романе, является общим для истории семей наших современников, в том числе и реальных клиентов.

Исследуя текст романа, студенты могут увидеть, как изолированные семейные события образуют связный целостный паттерн, определяемый законами функционирования всей семейной системы, научатся использовать теоретические положения теории семейных систем, теории Боуэна, метод геннограмм |1,3,4|. Однажды известный американский психотерапевт представитель стратегического направления семейной психотерапии Клу Манадес |5| высказала такое признание: «Каждый психотерапевт — детектив, а достигнутые им благоприятные результаты лечения — плод успешно проведенного расследования». Выяснение семейной истории — одного из основных параметров функционирования семейной системы — является реальной задачей, с которой сталкивается семейных психотерапевт. Семьи повторяют сами себя, то, что происходит в одном поколении часто повторяется и в следующем, те же темы проигрываются из поколения в поколения, хотя актуальное поведение людей может иметь различные формы. Мюррей Боуэн назвал это многопоколенным переходом семейных паттернов, то есть паттерны взаимоотношений предыдущих поколений могут обеспечить неявные модели для семейного функционирования в следующих поколениях. Также «социальная среда семьи» — расширенная семья, сеть знакомств и отношений на работе влияют на семейную мифологию, передающуюся из поколения в поколение [6].

Само название романа Людмилы Улицкой «Медея и ее дети» указывает на то, что центральной темой для автора является семья. Писатель пытается художественно осмыслить чувство принадлежности к семье, влияние этого чувства на судьбу человека, его поступки и восприятие себя и других. Для автора история семьи и всех ее членов чрезвычайно важна, поэтому роман содержит подробнейшую информацию не только об основных событиях в жизни героев, но и множество имен близких и дальних родственников, даты рождения, заключения браков, смерти. Эти факты не даются прямо в хронологической последовательности, а часто сообщаются в отступлениях, как бы «к слову» по мере развертывания повествования о событиях, действие которых происходит в 1976-1977 годах. Поражает, что вся информация, вычисленная из различных фактов, приведенных в разных местах книги, не содержит никаких противоречий. Это, скорее всего, говорит о том, что для автора вся эта объемная семейная хронология чрезвычайно важна, необходима для выполнения его художественной задачи. Нам же это дает возможность составить довольно подробную генограмму описываемой расширенной семьи и проанализировать ее семейную историю, правила и мифы.

Одной из центральных фигур (почти символической) является Медея, крымская гречанка, ровесница века. Ее вдовство длится уже более двадцати лет, и она «хранит верность образу вдовы в черных одеждах, который очень ей пришелся». Своих детей у нее нет. Облик ее необычен, аристократичен, она похожа на ненаписанный Гойей портрет. Она уникальна: единственная из огромной семьи Феодосийских греков продолжающая жить в родных местах, хозяйка здешних мест, известных ей как «содержимое собственного буфета». Она обладает способностями, которые ее молодые родственники склонны даже объяснять мистически. Она очень наблюдательна. Например, у нее дар находить редкие вещи, или от нее невозможно скрыть личную жизнь. Даже ее собаку-дворняжку звали по особенному — Нюкта, как древнегреческую богиню ночи. В чем же уникальность Медеи, как и уникальность других женщин этой семьи? Они подсознательно знают, что «через понтийских мореходов получили, вероятно, каплю царской крови, почетное родство с теми царицами, всегда обращенными к зрителю в профиль, которые пряли шерсть, ткали хитоны и выделывали сыр для своих мужей, царей Итаки и Микен». Надо отметить, что все женщины этой семьи исключительно умелые хозяйки.

Бездетная Медея собирала в своем доме в Крыму многочисленных племянников и внучатых племянников, она испытывала к ним живой интерес, который к старости даже усиливался. Племянников было более тридцати, график составляли еще зимой, более двадцати человек четырехкомнатный дом не выдерживал, то есть для ее родственников очень важно было посетить ее. Про этот дом сказано, что он ощущался, как бы, в центре мироздания, а вокруг него происходило медленное движение, гор, облаков, овечьих отар. «Пуп земли», — сказал про это место покойный Медеин муж, и они купили там дом и перебрались в Поселок из Феодосии. В этом доме были особые правила, особый распорядок, кому из племянников они не нравились, тот больше не приезжал, то есть переставал быть членом семьи Медеи, о них в книге не содержится никаких сведений, кроме того, что такие случаи были. Сами родственники Медеи, хотя и приезжали в Крым отдыхать, не считали себя курортниками, и, что характерно, местные жители, соседи не относились к ним, как к отдыхающим.

Для всех членов этой семьи, а для Медеи в особенности, характерно такое восприятие людей, когда человек воспринимается через свою семейную или даже родовую принадлежность. Всегда упоминается, откуда человек родом, кто его родители, как он взрослел. Для любой его черты внешности, качества, или свойства характера подбирается семейная аналогия. Считается, что по наследству передаются не только генетические черты, но и свойства характера.

Медея была из очень большой семьи (рис. 2.1): у нее было двенадцать братьев и сестер, дети рождались аккуратно в конце лета, каждые два года. Она была шестым ребенком. Дед ее Харлампий Синопли имел братьев и сестер (упоминается его брат-священник и младшая сестра Поликсена, к потомкам которой принадлежит муж автора, поэтому повествование и ведется, как бы, изнутри семьи). У него долго (тридцать лет) не было детей. У его обеих жен были многочисленные выкидыши и шесть раз рождались мертвые младенцы. Наконец родился сын Георгий. Это богом данный ребенок: его мать по обету дошла до Киева, а родив и выкормив малыша, до самой смерти держала благодарственный пост. Можно догадываться о нагруженности той роли, которую он играл в семье.

У самого Георгия было тринадцать детей. Эти факты также оценивались как наследственные семейные черты: «Даже семейная плодовитость расщепилась на две линии: одни, как Харлампий, годами не могли произвести на свет хоть самого малого ребеночка, другие, напротив, сыпали в мир красноголовую мелочь, не придавая этому большого значения». Женой Георгия была Матильда Цырули, привезенная им из Батума и вышедшая замуж за него уже беременной. Это было в 1890 году. Она была из многодетной семьи. Ее замужеству предшествовала какая-то трагическая любовная история. О ней Медея узнает из письма, найденного после смерти матери и сохраненного. Медея вообще хранила все документы и письма, у нее был настоящий семейный архив, в котором лежали даже тринадцать прядей волос от первой стрижки всех детей Синопли. Семья жила в большом доме деда Харлампия, который умер в 1910 году. Он был богатым негоциантом, но к старости разорился. Сын Георгий был судовым механиком, можно предположить, что он часто отсутствовал. Отношения в семье были теплыми и традиционными: мать управлялась с хозяйством и детьми, старшие помогали ей, при принятии важных решений, касающихся воспитания детей, она советовалась с мужем. Существовала мужская и женская работы, как во всех традиционных семьях. В общем, это была счастливая семья.

Несчастье случилось в 1916 году. Седьмого октября взорвался корабль, на котором отец Медеи был судовым механиком. Корабль подняли только через три года, а тогда символические похороны погибших моряков показались младшим детям чем-то вроде парада, с оркестром и оружейным салютом. Они не сумели осознать смерть отца. Мать была беременна и должна была родить в этот раз в середине октября. Она умирает родами вместе с ребенком.

Медея первой узнает о смерти матери, придя навещать ее в больницу. В это время она в семье является функциональной старшей дочерью, единственная старшая сестра Анеля уже несколько лет как вышла замуж и уехала в Тифлис к мужу. Приезжают родственники и забирают четырех младших детей. В книге сообщается пусть и коротко, но о судьбе каждого из них. Если они выживают, их судьба вписывается в контекст истории всей семьи. С этого момента возникает традиция приемных детей, причем родственных по крови (см. генограмму рис. 2.1). Семья старшей сестры Медеи Анели, вырастив Настю, младшую сестру, в 1937 году берут в семью племянников мужа Нину и Тимура, с семьей которых до ареста их родителей они не общались. Дети становятся полноправными членами семьи, они, и впоследствии их дети, будут ездить погостить в Крым в дом Медеи. В семье старшего брата Медеи Федора усыновят мальчика Шурика, который окажется принадлежащим к семье и по крови.

С Медеей остаются трое детей, не желающих с ней расставаться: двухлетний Дмитрос, четырехлетний Константин и восьмилетняя Александра. Ее поддерживает старая нянька Пелагея, дальняя родственница Харлампия. «Пока я жива, пусть меньшие растут в доме», — говорит она, понимая семейную ценность Дома. Так в 16 лет Медея становится замещающей матерью и главной женщиной в семье, наследницей Дома. Этими событиями можно объяснить и ту связующую центральную роль, которую будет она играть для своих племянников в расширенной семье. Некоторые из них также будут исполнять замещающие роли.

Читайте также:  Микоплазма пневмония у детей анализ

Одним из самых близких людей для Медеи, ее подругой на протяжении всей жизни, с гимназических лет была ее подруга Елена. Она происходила из богатой и культурнейшей армянской семьи. Ее родители выбрали Медею в компаньонки своей дочери не только по тому, что Медея была лучшей ученицей в классе. Семья Медеи принадлежала к совсем другому социальному слою, но мать Елены Амрик Тиграновна, Тифлисская армянка, придя в дом к Синопли, увидела в их быте знакомые с детства черты, такую бы казалось незначительную вещь, как сходство кулинарных пристрастий. Детские воспоминания умилили ее и внушили доверие к незнакомой семье. Но главное — в семье Леночки Степанян также ценились традиции, принадлежность к роду, как и в семье Синопли.

В двадцатом году Леночка выходит замуж за старшего брата Медеи Федора и уезжает с ним в Узбекистан. Это — решение Медеи, она «сосватала ее твердой рукой», Федор женился по первому ее слову. Есть рациональное объяснение — Леночку надо спасать, она дочь министра правительства Крыма, — но этот факт указывает на то, что к этому времени Медея окончательно стала главой семьи, она может принять решение, касающееся судьбы даже старшего брата. И хотя Елена Степанян «вовсе не помышляла о том, чтобы стать женой простоватого грека из феодосийского предместья, старшего брата задушевной гимназической подруги», — брак удался.. Более того, модель поведения Леночки — одна из ценимых в семье Синопли: Медея «чрезвычайно ценила тех, кто как ее мать, бабка, подруга Елена, совершали и незначительные, и самые важные поступки тем единственным способом, который был возможен для Медеи, — серьезно и окончательно». Подобным же устройством обладали брат деда Харлампия, отец Дионисий, который был духовным наставником Медеи, и ее брат Афанасий, ушедший в монахи в двадцатых годах в Болгарии и ставшей потом афонским старцем. Сходными свойствами отличается и племянник Георгий, сын Елены и Федора (он переселится в Крым и унаследует семейную роль Медеи в расширенной семье). За эти качества Медея в семье считалась праведницей. На формировании характера Медеи сказалась история ее батумской тетки, жены Сидора, старшего брата матери и ее близкой подруги (здесь можно предположить некую аналогию отношениям Медея-Елена — Федор). Согласно семейной легенде она умерла от горя на похоронах своего мужа, погибшего от несчастного случая. «Именно в ее честь и получила Медея свое столь необычное для греков имя…»

Но такая нравственная цельность, самоотверженность и стойкость характера не была единственной моделью поведения для женщин семьи Синопли (в больших семьях, где много народу, много родственников всегда существуют более одной модели поведения). Другого способа жизни придерживалась младшая и любимая сестра Медеи — Александра, Сандрочка по-домашнему, и ее младшая дочь Ника.

Кода умерли родители, Сандре было восемь лет. Она осталась с Медеей, к которой была очень привязана. Старшая сестра со всей ответственностью взяла на себя заботу о младших детях, об их воспитании и устройстве в жизни, то есть выполняла родительские функции. Считалось, что Сандрочка «от природы легкомысленная, но вовсе не дурочка». «… Сандра с детства вела себя так, как хотела ее левая нога, и Медея никогда не могла понять этого непостижимого для нее закона левой ноги, закона прихоти, сиюминутного желания, каприза или страсти». Этот «закон левой ноги» будет довольно распространен среди племянников Медеи вообще, и в потомстве Сандры в частности. Медея оказывается чрезвычайно терпима к такому невозможному для нее самой способу поведения, о котором будет — ведь это одна из моделей поведения, принятых в ее семье.

Первым мужем Сандры стал Алексей Кириллович Миллер, доцент, энтомолог из уважаемой профессорской семьи, «главный предок был из петровских немцев» (рис. 2.2). Ему было под сорок, и он давно был женат, жена его тоже была доцентом, гидробиологом, он был «убежденно-нравственный, физиологически порядочный» и вовсе не склонный к адюльтеру, но чем-то приглянулся Сандрочке и никуда от нее не делся. Впрочем, выяснилось, что он был старинным знакомым семьи: еще будучи студентом, снимал комнату у них в доме. Она забеременела, а он уехал в Москву, уверенной, что скоро вернется за ней. Переустройство прежней жизни потребовало от него многих усилий и заняло много времени. Сандрочка совершенно не беспокоилась о том, что он может исчезнуть также внезапно, как появился. Высказывается предположение о происхождении ее «природного» легкомыслия — «безмятежность ее основывалась на уверенности, что Медея возьмет на себя и этого ребенка, как взяла как- то и саму Сандру с братьями». Сандра — младшая сестра и обладает многими психологическими характеристиками, свойственными младшим детям. Сын Сандры родился в Феодосии под присмотром тети Медеи, которая стала его крестной матерью и испытывала к нему хорошо осознаваемые материнские чувства. Через две недели приехал Алексей Кириллович и увез их в Москву. Обратим внимание на то, что Сандрина мать также вышла замуж, уже будучи беременна.

Легкая на любовь и равнодушная к богатству Сандра обожала блеск. Первый брак ее блестящим не был — это были три самых скучных года в ее жизни. Закончился этот брак скандально: муж застал ее с любовником-красавцем, глухонемым истопником, который был, конечно же, только эпизодом в ее жизни. После этого отношения их прервались. Ее младшая дочь Ника будет не только не бояться подобных скандалов, а даже получать от них удовольствие. Само слово «скандальный» употребляется также один раз по отношению к событию в жизни матери — Матильды: она вошла в дом своего мужа скандально непорожней. Можно предположить, что до определенного времени она также придерживалась «легкомысленной модели поведения», но, выйдя замуж, стала жить по другим правилам.

Сандра же долго оставалась верной себе: у нее были разные блестящие связи на протяжении почти всей ее жизни. «Замуж во второй раз она вышла замуж за военного, ладного и голосистого охотника до украинских песен, Евгения Китаева, родила от него дочь Лидию, а потом и этот брак замялся. Хотя они не разводились, но жили порознь, и вторая дочь, Вера, родившаяся перед войной, была от другого отца, человека с таким громким именем, что Китаев скромно молчал о своей семейной жизни до самой своей гибели. Последняя дочь Александра, родившаяся в сорок седьмом, через три года после его гибели, тоже пошла под его веселую фамилию». Александра легко брала деньги и получала иную помощь от любовников, не делая из этого никакой проблемы. Она легко меняла не только надоедающих ей быстро мужчин, но и профессии. Долгие годы она не была склонна к постоянству, к супружеству.

По отношению к своим детям она была теплой, хорошей матерью, умелой, проворной хозяйкой. В ее доме царила «веселая любовь детей к матери и теплая дружба между всеми» Эти отношения были хорошо знакомы ей по родительской семье, а отца она потеряла рано и, по-видимому, у нее не было прочной модели супружеских отношений. Дети не мешали ее личной жизни, они не воспринимались как помеха для следующего супружества. Они не составляли всю ее жизнь, а только часть ее, — это было общее правило отношения к детям в ее расширенной семье.

«Когда Александре перевалило за пятьдесят, и на огонь ее потускневших волос уже не летели тучи поклонников, она вздохнула и сказала себе: — Ну что ж, пора…» Она впервые в жизни сделала осознанный выбор партнера для совместной жизни. Ее внимание привлек Иван Исаевич Пряничников, театральный краснодеревщик. Был он не стар, на год другой младше, было в нем какое-то особенное достоинство. Она принялась соблазнять его не столько собой, как любовника, сколько своим домом, уютом, вкусной домашней едой, атмосферой любви и даже своими детьми (а Иван Исаевич к тому времени был человек одинокий). Первый подарок он сделал не лично ей, а, как бы дому, — принес кровать для младшей дочери Александры Ники. Сблизило их большое неизгладимое несчастье: старший сын Александры Сергей вместе со своей женой погибли в автокатастрофе. «Их отношения как будто навсегда остались освещены этим трагическим событием, да и сама Александра, казалось уже не способна праздновать свою жизнь, как делала от самой ранней юности, невзирая ни на какие обстоятельства войны, мира или вселенского потопа». Это говорит о том, что она, как и мать под влиянием трагических событий переменила модель поведения. Она становится преданной женой, серьезной и ответственной, будет растить внуков, помогать детям, брак ее будет долгим и удачным.

Ника была поздним ребенком Александры и ярким представителем семейных традиций. Ей шел тринадцатый год, когда погиб ее старший брат Сергей и в доме появилась его дочь семилетняя Маша. Маша после гибели родителей какое-то время жила у дедушки и бабушки со стороны своей матери, где перенесла тяжелое нервное расстройство и совершила попытку самоубийства. В семью к Александре она попала после психиатрической клиники, и нуждалась в любви и постоянной заботе. Ника стала выполнять для Маши ту же замещающую роль, которую когда-то выполняла Медея по отношении к ее матери Александре, только Ника была младше Медеи.

Маша переехала к бабушке как раз в то время, когда Ника охладела к игре в куклы, и живая Маша заменила ей всех Кать и Ляль, на которых она так долго упражняла смутные материнские инстинкты. Все куклы со всей их одеждой и другими атрибутами перешли к Маше. Ника почувствовала себя главой большой семьи с дочкой Машей и кучей игрушечных внучек.

В последствии Ника выбрала для себя мамину модель поведения. К шестнадцати годам она стала пользоваться ошеломляющим успехом, заводила бурные романы, бросила школу. Сандра не ворчала, не устраивала бессмысленных объяснений а, казалось, и сама получала удовольствие от успехов дочери. Она помнила себя молодой. Сандра устроила ее в театрально-художественное училище, и в последствии Ника стала успешным художником по театральным костюмам. Артистическая среда тоже пришлась как нельзя более кстати — там было где развернуться. Впрочем, одной этой средой она не ограничивалась. Ника, как охотник, чуяла любовную дичь даже чужую. Как когда-то мать, «она обеими руками гребла к себе удовольствия, большие и малые, а горькие ягоды и мелкие камешки легко сплевывала, не придавая им большого значения». К середине семидесятых она была в процессе развода со своим вторым мужем, от обоих браков у нее были дети Катя тринадцати лет и Лиза — шести (рис 2.3). Она обладала кучей женских умений, веселым легким характером, родственным чувством, была крупной, рыжеволосой (что являлось одним из отличительных семейных признаков). Медея ее особо выделяла, она была, несомненно, из их семьи. Впоследствии она в третий раз выйдет замуж за итальянца и, как это часто было в ее расширенной семье, уедет с ним далеко из родных мест. Муж ее богатый остроумный и обаятельный толстяк, Ника выглядит настоящей матроной и страшно любит, когда в ее богатый дом в Равенне приезжают родственники из России, что не удивительно.

Когда Медея вырастила младших братьев и проводила сестру Сандру с мужем и ребенком в Москву, ей шло уже к тридцати. Братья все меньше нуждались в Медее, часто отсутствовали (у них, как у всех подростков была своя жизнь) и скоро должны были покинуть дом — они собирались ехать учиться. Медея очень привязалась к своему новорожденному племяннику, она со всей полнотой переживала свое несостоявшееся материнство, иногда ей казалось, что грудь ее наливается молоком. После расставания с ним и Сандрой, Медея испытала чувство глубокой внутренней пустоты и потери. Медея исполнила замещающую роль для своих младших братьев и сестры, и теперь они покидали дом. То, что переживала Медея, называлось синдромом покинутого гнезда. Молодость ее прошла в заботах взрослой женщины, и не было у нее юношеских романов, флиртов и ухаживаний. Тут она и познакомилась со своим будущим мужем.

Знакомство было рабочим: он работал зубным врачом в санатории, а Медея у него в кабинете медицинской сестрой. (Для нее логично было избрать помогающую профессию. Она была медицинской сестрой высокой квалификации и широкого профиля и работала до глубокой старости.) Звали врача Самуил Мендес, он был еврей с богатым революционным прошлым. Он был оживлен, вечно весел, по-своему остроумен, красноречив с женщинами, которым делал комплементы и назначал свидания прямо в зубоврачебном кресле, не стесняясь Медеи, и робок с мужчинами. Наблюдательной Медеи пришло в голову, что веселый дантист боится мужчин. Она, как всегда, оказалась права.

Однажды всех сотрудников санатория вызвали на какое-то собрание государственной важности, какие часто случались в те годы. Самуил Яковлевич сидел в последнем ряду, рядом с Медеей и был не объяснимо взволнован. Он дергался, подпрыгивал на стуле, был явно испуган и что-то бормотал. Поймав ее взгляд, а она наблюдала за ним, он схватил ее руку и затих. Так и сидел до конца собрания, подергиваясь лицом и бормоча что-то.

На следующий день он пригласил Медею в ресторан, где, волнуясь, рассказал ей свою историю, пытаясь объяснить свое вчерашнее поведение. Он сказал, что у него нервное заболевание. Он был профессиональным революционером, занимался в основном агитационной работой. В тысяча девятьсот двадцатом году он был определен в подразделение ЧОН и выехал для изъятия хлеба. Приказ был заранее дан: укрывальщиков расстрелять для устрашения. Самуил не смог отдать приказ к расстрелу, с ним случился нервный припадок, вроде эпилептического. Три месяца он пролежал в больнице, потом его комиссовали, и он с партийной работы ушел в дантисты, но болезнь полностью не прошла: » как надо партийную позицию проявить, а организм мой впадает в слабость и страх, как бы мне не упасть в припадок, в нервную горячку… как вчера на собрании… Но других недостатков у меня нет, Медея Георгиевна». По-видимому, Самуил Яковлевич страдал фобией и паническими атаками.

Самуил сделал Медее предложение, на редкость откровенно объясняя причину этого: «Когда вы взяли меня за руку, Медея Георгиевна…нет, простите, это я вас взял за руку, я почувствовал, что рядом с вами нет страха. И весь вечер я ничего к вам не испытывал, только чувство, что рядом с вами нет страха. Я проводил вас, вернулся домой, лег и решил, что я должен на вас жениться». Медея многие годы с презрением отвергала разного рода мужские предложения, и для дантиста не собиралась делать исключение, только думала, как отказать этому чудаку мягко, чтобы не обидеть. Он провожал ее домой, тонкой сильной рукой держал ее под руку, но при этом у нее было такое чувство, что это она его ведет. Брак их был предрешен. Медея чувствовала себя одинокой, мальчики выросли и уходили от нее, а Самуил нуждался в ее поддержке. На следующий день Медея тяжело заболела инфлюэнцей. Самуил Яковлевич ухаживал за ней с большим усердием. «К концу болезни он был влюблен в нее без памяти, а она чувствовала себя безмерно и незаслуженно счастливой: она не помнила, чтобы кто-нибудь приносил ей в постель чай, варил для нее бульон и подтыкал с боков одеяло». Самуил назовет это время их медовой болезнью (по аналогии с медовым месяцем). После болезни они поженились, и их брак оказался счастливым с первого и до последнего дня. Самуил умер от рака желудка в 1952 году.

Медея прожила жизнь женой одного мужа и продолжала жить его вдовой. Вдовство ее было гораздо длиннее замужества, а отношения с покойным мужем не прекращались, они были прекрасными и с годами даже улучшались. Облик его в конце концов приобрел значительность и монументальность, которой при жизни и в помине не было. Единственная горькая обида выпала ей от мужа, как это не странно, уже после его смерти. Иногда ей казалось, что обида полностью прошла, но вдруг ее охватывало горькое чувство, ей приходилось себя успокаивать, прилагать усилия, чтобы отогнать мысли о ней. Можно предположить, что именно невозможность объясниться с умершим мешала завершить прощание с покойным мужем в течение такого долгого времени.

Через год после смерти Самуила Медея стала по обычаю разбирать вещи покойного мужа и в его старой полевой сумке нашла письмо от сестры Сандрочки. Оно было адресовано Самуилу Мендесу, до востребования, из него Медея узнала, что отцом младшей дочери ее сестры Александры является ее муж. Письмо было написано бойким тоном, в нем было явно только желание избежать неприятной огласки. Легкомысленная Сандрочка не заметила инцеста. Неведомая никогда душевная тьма накатила на Медею. До позднего вечера просидела она не меняя позы.

Связь между ее мужем, все годы брака ее боготворившим, и сестрой Александрой, существом открытым ей до последней жилки, для которой она играла в детстве роль матери, была невозможна для Медеи. Она чувствовала, что какой- то высший запрет перейден. Особенно тяжело было ей то, что теперешнее положение не требовало от нее ни решений, ни действий, случившееся с ней было отзвуком давней истории. Все прежние несчастья в жизни — смерть родителей, болезнь мужа — требовали от нее физического и нравственного напряжения. Той же ночью Медея собирается в дорогу и едет в Ташкент к подруге Елене, в семью брата Федора (рис. 2.4). Это является хоть каким-то действием.

Покидая родные места в состоянии душевной тревоги, Медея привычно обращается к семейной истории. Этим и объясняется нерациональный выбор маршрута: она решает хотя бы часть пути, его начало, совершить по морю, от Керчи до Таганрога. Это объясняется так: «…она была приморским человеком: с раннего детства мужчины ее семьи уходили в море. В море погиб отец, морской дорогой ушел навсегда Александр Ашотович Степанян с Анаит и Арсеном, ветхий пароход увез из Батума тетку с двумя братьями, и даже сестра Анеля, вышедшая замуж за грузина из гористого Тифлиса, покидала когда-то дом с новой пристани милой Феодосии.» И Медее везет в дороге, она добирается до места назначения без особых приключений.

Подруги давно не виделись, хотя регулярно переписывались. Медея наблюдает за бытом большой семьи брата, который ей известен по письмам. Брат Федор — в командировке и никто не мешает ежевечернему общению подруг. Они перебирали ранние воспоминания, начиная с гимназических, хохотали, вздыхали, плакали о тех, кого любили и кто пропал в дебрях прошлого. Что-то удерживает Медею от рассказа о письме, свежепережитая трагедия вдруг стала казаться ей какой-то неприличной.

Ей хорошо в этом доме, она читает французские романы и впервые в жизни испытывает наслаждение от безделья, от расслабления. По своей привычке Медея слегка наблюдает за детьми, ища в них семейные черты. К ее удивлению десятилетний приемный сын Шурик, взятый Федором из детского дома, куда он попал после смерти матери, по всем приметам свой, синоплинский: густо-рыжие веснушки усыпали его узкое лицо, а главное мизинец был короткий. Елена рассказала, что мать его была ссыльной поволжской немкой и работала у мужа на объекте. «Он нам очень пришелся к дому, очень пришелся», — говорила Елена. Медея слушала и молчала. Можно предположить, что именно эти наблюдения удерживали ее от откровений с подругой. Когда приехал брат Федор, он спросил Медею, узнает ли она их кровь в Шурике. Медея ответила, что узнала. «Все узнали, а она, святая дура, как ты ничего не видит», — неожиданно зло и горько сказал брат. Медея потом, лежа без сна, долго сопоставляла давние слова и взгляды и поняла, что секрет последнего Сандрочкиного ребенка ни для кого, кроме нее не был секретом. Знает ли правду Леночка о своем приемном сыне? «Мудрая Леночка, великая Леночка, — думала Медея, — она об этом и знать не хочет». Медея не поделилась с подругой своей горькой обидой. Через три дня она уехала домой. Письмо, лежащее не дне рюкзака перестало ее беспокоить. Почему? Медея увидела ситуацию аналогичную своей в родной ей семье брата, ее собственные обстоятельства перестали восприниматься как запредельные, они стали переносимыми. Медея справилась с собственным кризисным состоянием с помощью своей расширенной семьи. Ей открылось еще одно направление семейных событий, в рамки которого вполне уложилась ее беда. С Сандрочкой все же отношения прервутся на долгие годы, но на Нике, дочери сестры и своего мужа, это никак не будет отражаться.

Маша — внучка Сандры, дочь ее сына Сергея. Таня, жена Сергея была генеральской дочерью, но, утверждается, что это было «не избитой характеристикой», а всего лишь биографической деталью». Говорится, что «от отца она унаследовала честолюбие, а от матери — красивый нос». Можно предположить, что Таня — отцовская дочка, характером в него. Из текста явствует: с матерью у нее были не гладкие отношения. Мать ее Вера Ивановна была из крестьян Вологодской губернии, у нее было голодное детство и бедная юность, что сказалось на ее психике: «Вера Ивановна раз и навсегда осталась трахнутой трофейной Германией, которую завез в конце сорок пятого года Петр Степанович (ее муж), человек не алчный, но и не растяпистый, в количестве одного товарного вагона, и с тех пор Вера Ивановна не могла остановиться, прикупала и прикупала добро». Это явление было типичным для офицерских жен в те годы. Отношения между родителями Татьяны были дисфункциональными. Генерал Гладышев не боялся властей, а только своей супруги: только она нарушала покой и портила нервы генералу. «Мужнин высокий чин и большую должность считала она как бы себе принадлежащими и умела стребовать все положенное ей. По ее разумению. При случае не стеснялась и скандал запустить. Этих скандалов и боялся Петр Степанович больше всего». Он тут же сдавался. Не в силах выносить общения с женой он дистанцировался от нее. Вставал рано, приходил поздно, работая по шестнадцать часов, любил инспекционные поездки на объекты и часто уезжал из Москвы. «С супругой по своей инициативе он и двух слов не говорил. Приходил, ужинал, зарывался скорей в ее шелковые пуховые одеяла и засыпал быстрым сном здорового человека». Таким образом, живя вместе с человеком, можно сохранять с ним огромную дистанцию, полностью устраняться от семейной жизни. Как выживала в этой семье Машина мать Таня, мы не знаем, но, выйдя замуж, она жила своей семьей отдельно от родителей, благо была такая возможность.

Трагедия случилась с Машей в ее последнее предшкольное лето. Она была на генеральской даче, где ей не нравилось. Вера Ивановна отличалась параноидной подозрительностью: ограничивала контакты внучки с другими детьми, запрещала приглашать подруг домой, говоря, что «они украдут». Маша позвонила родителям поздно вечером из дедова кабинета и горько жаловалась на жизнь. Таня обещала забрать ее через несколько дней, хотя это сильно нарушало планы семьи, она «сама еще не совсем забыла материнское воспитание». Когда родители ехали ее забирать, они попали в автокатастрофу и погибли.

Машу по просьбе генерала оставили бабушке Вере Ивановне, которая после смерти дочери не отпускала внучку от себя. Маша боялась ее и просила другую бабушку, Александру, забрать ее к себе. Сандра сочувствовала ей, именно в этот день она заметила на бледном лице Маши россыпь фамильных веснушек Синопли.

У Веры Ивановны после смерти дочери случилось психическое расстройство, которое в ее семье никто не замечал. Муж давно не общался с ней, а когда замечал необычное в ее поведении только злился и еще больше увеличивал дистанцию — уходил спать в кабинет. С ними еще жила домработница, которая не придавала значения странностям хозяйки, поскольку сама была стронута на почве еды, пережив в молодости знаменитый российский голод. «Она жила, чтобы есть». Обычно она не замечала ни приступов столбняка, нападающих на генеральшу, ни ее состояния сильного возбуждения, «а если и замечала, то объясняла это обычным образом: Верка — чистая сатана». Так получилось, что семилетняя девочка оказалась совершенно беззащитной во власти безумной женщины.

Травму потери родителей усугубил переезд Маши в другой дом, прежние связи прервались, ей казалось, что все ее прежние подруги умерли вместе с родителями. Она пошла в школу, больше никуда ее бабушка не выпускала, запрещала общаться с кем бы то ни было. После того, как домработница приводила Машу из школы, Вера Ивановна находилась с ней, она смотрела на внучку немигающими глазами и все время что-то бормотала, девочка не могла есть, играть, она молча плакала. Но самое страшное начиналось ночью. Маша долго не могла уснуть, ожидая прихода бабушки. Каждую ночь сумасшедшая женщина обвиняла ее в смерти родителей: » Убийца, убийца маленькая… Ты позвонила, вот они и поехали…из-за тебя все. Живи теперь, живи, радуйся…», — протяжно и внятно бормотала она. По воскресеньем Маша виделась с семьей другой своей бабушки, но ничего не говорила им, она верила этим обвинениям и боялась, что с ней перестанут общаться, если узнают, что она совершила. Ее реакция является обычной для детей этого возраста.

Состояние Маши ухудшалось. Ей стал сниться страшный сон. В этом сне ничего не происходило. Просто открывалась дверь из коридор в ее комнату (которая оказывалась чуть смещенной по отношению к реальной двери), из нее несло приближающимся ужасом, кто-то страшный должен был войти, и Маша с криком просыпалась. Это было усиленное переживание страха бабушкиного прихода. Маша совсем перестала спать ночью — боялась увидеть свой сон — и была близка к нервному истощению.

Однажды от домработницы она услышала о девушке из их дома, которая выбросилась из окна и «убилась насмерть». Этот рассказ произвел на нее впечатление. Она тут же попыталась открыть окно в своей комнате, но у нее не получилось. С этого дня Маша стала хорошо спать: оказывается, у нее есть возможность справиться с невыносимой ситуацией, возможность о которой она раньше не знала. Это успокаивало.

Читайте также:  Метод анализа творческой деятельности детей

На зимние каникулы Маша должна была поехать с Никой в зимний лагерь. Она не просто очень хотела и ждала этого, для нее это был уход из страшной ситуации. Ника была единственной девочкой из ее прошлой жизни, с которой она продолжала общаться, у Маши были фантазии, что в лагере она встретит своих пропавших подруг, что прежняя ее жизнь как-то вернется. Она жила в счастливом ожидании, но накануне отъезда тяжело заболела. Когда она очнулась от болезни и поняла, что в лагерь уже не поедет, каникулы кончились. Горе ее было велико. Никакие утешения, что лето она проведет на даче у Сандры, не помогли. В восприятии ребенка лето было слишком далеко. В ту же ночь ей опять приснился ее страшный сон. Она хотела крикнуть и не могла. Находясь в страшном состоянии между сном и явью, Маша открыла окно (у нее на этот раз хватило сил открыть его) и бросилась вниз с одиннадцатого этажа.

Маша не разбилась, она упала на заваленную снегом балюстраду предыдущего этажа. Хватились ее из-за сквозняка и через полтора часа сняли с балюстрады, она была без сознания, но без повреждений. Генерал обратил, наконец, внимание на странное поведение своей жены, услышал, что она бормочет, и понял, что она сошла с ума. Он немедленно отправил ее в больницу, поклявшись, что ни дня больше не поведет с ней под одной крышей. Вера Ивановна умерла через семь лет в привилегированной психиатрической лечебнице.

После больницы Машу взяла к себе Сандра, там, в атмосфере любви и заботы, она постепенно поправилась, ночные страхи ее прошли. Но пережитое оставило в ее психике глубокий плохо осознаваемый след, как ее самою, так и ее близкими.

Маша рано начала писать стихи, рано вышла замуж, но на всю жизнь осталась подростком (она и на третьем десятке выглядела так: » стриженная под мальчика, подросткового телосложения, не взрослая женщина, тощий недоросток на вихлявых ножках»). Машин муж — Алик Шварц — был на несколько лет старше ее. Он был единственным ребенком в семье и обладал исключительными способностями к наукам.

Брак Алика и Маши совершался в беседах. Каждый вечер, встречаясь на кухне, они рассказывали друг другу о важном, что произошло с ними за день. Жизнь переживалась ими дважды: один раз непосредственно, один раз в избранном пересказе. Это был их стабилизатор брака. Судя по всему, их отношения были слабо дифференцированными, а роли в семье спутанными. «Для их особого родства Маша нашла и особое немецкое слово, разыскала его в каком-то учебнике языкознания — Geschwister. Ни в одном из известных языков такого слова не было, оно обозначало «брат и сестра», но в немецком соединении таился какой-то дополнительный смысл». Их сын (тоже Алик) называл папу — папой, в маму Машей, что указывает на ее статус. Муж был ей, если не отцом, то старшим братом. Он много работал, занимался наукой, а Маша сидела дома, писала, читала умные книжки. В силу перенесенной в детстве травмы Маше не удалось повзрослеть, и брак с Аликом предохранял ее от треволнений юности, к которым она не была готова. Она обладала таким трагическим восприятием жизни, что легкая связь или флирт с ней были не возможны. У Маши не было периода добрачных романов, она не испытала того свободного и безнаказанного полета чувств, который был одним из двух возможных способов существования юных женщин в этой семье. Для исполнения второй принятой в семье роли (в которой проявляют материнскую заботу и берут на себя ответственность за других), она не была достаточно взрослой, а обстоятельства жизни складывались так, что не подвели ее к ней. Маша и Алик прожили вместе уже девять лет, когда Маша вдруг влюбилась, она все же была из Семьи Медеи и, кроме веснушек и способностью к ночному виденью, обладала и другими семейными задатками, в частности эмоциональностью и чувственностью.

Случилась это весной 1976 года, и, конечно, в доме Медеи в Крыму, где часто случались бурные романы. Там среди родственной молодежи происходило «любовное томление» и весь воздух был «полон их взаимной тягой, тонким движением душ и тел». Удивительно, что в доме праведницы Медеи царила такая атмосфера.

Избранник ее по фамилии Бутонов был очень красив, обладал «античной телесной одаренностью» и был «совершенно глух к области духа» и абсолютно невербален. Он был талантливейшим массажистом и отличным любовником, женщинам никогда не отказывал. Маша, развитие которой оказалось задержанным, впервые в своей жизни испытала сильную сексуальную страсть.

Бутонов приехал в Крым отдохнуть всего на несколько дней. Остановившись у соседей Медеи, он тут же оказался вовлеченным в жизнь Семьи, границы которой были открытыми. Маша была не единственной, кто обратил внимание на Бутонова. Ника, конечно же, не могла пропустить мимо себя такой великолепный мужской экземпляр и по своему правилу не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня тут же переспала с ним. У Маши с Никой с детства были очень близкие отношения, они привыкли делиться друг с другом подробностями личной жизни. Рассказывала обычно Ника, а Маша восхищенно и с некоторой завистью внимала ее рассказам. Тут, Маша успела признаться первой, что влюбилась. Ника ничего ей не сказала, не хотела огорчать Машу случайным соперничеством. Она трезво оценивала Бутонова и не считала его подходящим объектом для серьезных чувств, парой для Маши: «нашла в кого влюбиться, идиотка». Она предложила ей свое лекарство: дать ему и успокоиться. Так, сама того не ведая, она подтолкнула любимую племянницу по направлению к будущей трагедии. У Маши не было Никиной легкости восприятия жизни. Она видела свою ситуацию нереальной, как в кино, она стремилась играть в Нику. Только так, не рефлексируя, Маша смогла последовать Никиному простому совету и стать любовницей Бутонова, который даже и не помышлял об этом. Никогда не испытанные ранее сексуальные ощущения потрясли ее. «Все было новое: руки, ноги, губы… Какое-то физическое чудо произошло… какое безумное счастье… Неужели то самое, за чем Ника всю жизнь охотится…» Уровень дифференциации личности у Маши был не высокий, она не могла разделить между собой разные по своей природе чувства, у нее они слипались, запутывались в один клубок. Пытаясь разобраться в них, она бессонными ночами писала стихи, которые выходили все талантливее. Никин совет не мог помочь ей.

После отъезда Ники отношения Маши с Бутоновым продолжались еще три дня, вернее три ночи, потом и он уехал в Москву. Маша совершенно не понимала его отношения к ней. Он приходил к ней каждую ночь, «заполняя собой все Машино тело вместе с душой и уходил на рассвете, оставляя ее каждый раз в остром ощущении новизны всего существа и обновления жизни», а днем вел себя как будто между ними ничего не было, умел держать дистанцию. У Маши появилась фантазия о ночном двойнике, восприятие реальности начало потихонечку искажаться.

Потом приехал муж Алик и рассказал ей о важнейшем событии в их жизни: он получил предложение эмигрировать в Америку, ему обещали там работу, о которой он не мог и мечтать. Еще две неделе назад Маша была бы в восторге, но сейчас мир ее так изменился, что она и думать об этом не могла. Она очень обрадовалась мужу, ей не хватало его внимание к своей внутренней жизни. Она прочитала ему новые стихи, он принял ее горячую исповедь о новом жизненном опыте. Ее немного знобило, лицо горело, зрачки были расширены. «Как это некстати», — подумал Алик, но мешать не стал. Это не просто отсутствие ревности, сексуальная верность не была значимой ценностью их брака, их близость была иного рода, на нее Бутонов не претендовал. Алик также как и Ника не осознал серьезности ситуации.

Отношения между Никой и Бутоновым возобновились по Машиной инициативе. Алик вернулся в Москву, а ей предстояло провести в Крыму еще полтора месяца с сыном, у которого был астматический бронхит. Она начала писать Бутонову письма, вкладывая в них только что написанные стихи. Он уже почти забыл о заурядном южном романе, которому эта милая девочка придавала, по-видимому, слишком большое значение. Он совершенно не собирался отвечать на ее «длинные письма со стихами и рассуждениями о вещах не то, чтобы ему не понятных, но ни на что не годных. Маша, не выдержав, позвонила Ники с просьбой поехать к Бутонову и узнать, почему тот не отвечает ей на письма, уж не случилось ли чего. Ника сначала отказалась, но Маша ее уговорила, и она поехала к Бутонову, и их отношения с ним как-то естественно возобновились. Ситуация показалось Нике забавной: «Машка, умница-преумница, влюбилась в такого элементарного пильщика». Нику отношения с Бутоновым, кроме чисто сексуальной стороны, привлекали своей легкостью, отсутствием взаимных обязательств. «А уж как они с Машкой посмеются, над всей этой историей, когда у нее схлынет пыл!», — думала она. Но пыл у Маши не схлынул. Едва вернувшись с Юга, она кинулась к Бутонову, и ее любовная горячка возобновилась.

Образовался треугольник Ника — Бутонов — Маша, причем Маша до поры не знала о существовании третьей стороны. Отношения по стороне Ника — Маша были не менее нагруженными, чем по любому другому направлению этого треугольника. Сказывалась и былая спутанность ролей в детстве, и двусмысленное положение Ники, сказать о котором ей казалось поздно, и то, что Маша за многие годы привыкла делиться самыми незначительными своими переживаниями с мужем, а теперь она не могла все ему рассказывать. Не выдерживая диадных отношений с Бутоновым, она исповедовалась Ники подробнейшим образом рассказывая обо всех деталях и событиях ее отношений с любовником. Бутонов же решил, что они обе все знают и обо всем договорились. Он обратил внимание на их противоположное поведение в сексуальных отношениях, различное отношение к нему: одна все время смеется, другая — плачет. У описываемого треугольника просматриваются аналогии с треугольником, сложившемся в предыдущем поколении: Никина мать, Сандра — Самуил, муж Медеи — и сама Медея. Вряд ли это простое совпадение. Мы не имеем возможности все выяснить, но можем сделать предположение, что речь идет о межпоколенной передаче очень опасного, разрушительного паттерна. Объяснение поведения Ники, которая много раз собиралась бросить Бутонова, но каждый раз возобновляла с ним отношения, одним легкомыслием не выглядят очень убедительным. Никина бурная жизнь продолжалась параллельно с их отношениями, и ей было, чем себя занять помимо Бутонова. В прошлый раз, раскрытие тайны треугольника Сандра — Самуил — Медея, уже после смерти Самуила привело к полному разрыву отношений между сестрами, очень близкими и дорогими друг другу людьми.

То, что рано или поздно должно было случиться — случилось. Ника забыла у Бутонова собственной работы косынку, которую Маша нашла. Она испытала даже не ревность, а величайшую боль. Ни Бутонов, ни Ника не пытались как-то выкрутиться, и советовали ей принять случившееся, как факт. Ника не понимала, почему Машей данная ситуация воспринимается, как просто невозможная. У нее усиливалась бессонница, а когда она принимала снотворное, то снился только один и тот же навязчивый, который сводился к одному: она искала Бутонова, догоняла его, а он ускользал, оборачиваясь как в сказке разными предметами. Уже и наяву мысли о Бутонове принимали форму навязчивости, она мысленно бесконечно вела с ним нескончаемые диалоги, с Никой она могла говорить только о нем. Между тем действительно важные с точки зрения Ники события: быстро приближающийся отъезд в эмиграцию, означающий разлуку с родительской семьей, может быть навсегда, — не волновали ее. Муж Алик был очень занят предотъездными хлопотами, работой, и они меньше общались. Он относился к ней с нежностью, как к больной, приносил транквилизаторы и торопился с отъездом.

В романе подробно описывается, как постепенно нарастают симптомы, появляются галлюцинации. Муж ее, врач, наконец-то, осознает всю серьезность ситуации и показывает ее знакомому врачу-психиатру, но от госпитализации пришлось отказаться — через две недели — отъезд. Маша не дожила до отъезда, встав ночью с постели в полубреду, она вдруг увидела наяву свой детский кошмарный сон: со смещенной дверью и ужасом входящим через нее. Она бросилась вниз с балкона. Было тоже время года, и погода была такой же, как в день ее первой суицидальной попытки (возможно, что было даже тоже число).

Это история показывает, что не все семейные способы поведения подходят для любого члена семьи, что для того, чтобы использовать определенную модель поведения, нужна соответствующая ей степень дифференциации и определенные психологические особенности, иначе это может привести к трагедии.

Смерть Маши собрала вместе представителей всех многочисленных ветвей обширного семейства Синопли, приехала и Медея и встретилась со своей сестрой Сандрой, с которой она не общалась около двадцати пяти лет. Великое горе объединило их, они будут тесно общаться до самой Медеиной смерти.

Одним из наиболее общих правил Семьи Медеи является их осознанная преемственность. В сознание членов семьи Медея — хранительница семейных правил, традиций, даже внешним своим обликом она напоминает жрицу. Она не высказывает свое мнение сама, словно жрицу ее надо вопрошать, просить совета, проявляя заинтересованность и готовность слушать. Она замкнута, не разговорчива, но когда она говорит — молодые родственники ловят каждое ее слово. Бездетная Медея является семейным экспертом по детям: молодые родители стремились привести к ней своих детей в последнее дошкольное лето, как бы, на погляд. Как уже говорилось, дом Медеи занимает особое место в семейном сознании. Это не просто дом, это в какой-то мере семейный храм. В романе описан ритуальный момент: каждый приезжающий привозит подарки, и Медея принимает их как будто не от своего имени, а от имени дома. Тут воспроизводится традиционный образ жизни семьи, Дом Медеи — наследник родового дома — дома Харлампия. «Медея росла в доме, где обед варили в котлах, мариновали баклажаны в бочках, а на крышах пудами сушили фрукты, отдававшие свои сладкие запахи соленому морскому ветерку. Между делом рождались новые братья и сестры и наполняли дом. К середине сезона теперешнее Медеино жилье, такое одинокое и молчаливое зимой, обилием детей и многолюдством напоминало дом ее детства. В огромных баках, поставленных на железные треноги (примечание: чем не храмовая принадлежность), постоянно кипятилось белье, на кухне всегда кто-то пил кофе или вино, приезжали гости из Коктебеля и Судака». Сама Медея недоумевала: «почему ее прожаренный солнцем и продутый морскими ветрами дом притягивает все это разноплеменное множество — из Литвы, из Грузии, из Сибири и Средней Азии». Множество то, конечно, разноплеменное, но все они члены одной расширенной семье — Семьи Медеи, чувство принадлежности к которой составляет семейную ценность. Значит, они стремятся посещать этот дом и привозить туда своих детей, чтобы те усвоили это чувство семейной принадлежности и семейные правила. Такой способ межпоколенной передачи самосознания семьи не прервется со смертью Медеи, ее племянник Георгий со своей второй женой Норой, с которой он познакомился тем памятным летом 1976 года в Доме Медеи поселится в Крыму (рис. 2.5). В его доме будет также многолюдно, а летняя кухня очень похожа на Медеину. Медее очень хотелось, чтобы именно он «вернулся сюда, чтобы опять Синопли, жили в здешних местах». Обратим внимание на то, что Георгия назвали в честь деда, отца Медеи. При первом знакомстве он показался своей будущей жене похожим на Одиссея, а Одиссей должен в конце концов вернуться на землю предков.


Рис. 2.5.

Для того чтобы принадлежать к Семье Медеи не обязательно, чтобы родство было кровным, его членом можно стать и через супружество, и через воспитание в семье. Один из способов вхождения в Семью — через детей: «женщины расходились с одними мужьями, выходили за других. Новые мужья воспитывали старых детей, рожали новых, сводные дети ходили друг другу в гости, а потом бывшие мужья приезжали сюда (прим. В Дом Медеи) с новыми женами и с новыми детьми, чтобы вместе со старшими провести отпуск».

Внешние границы Семьи открыты, Дом Медеи — открытый. В нем постоянно ждут приезда гостей, даже неожиданных. Оказавшиеся по соседству люди тут же могут быть привлечены к семейному времяпрепровождению, быть принятым в Доме Медеи просто: надо принимать семейные правила. Соответственно, внутренние границы — жесткие. Это касается не только подсистемы детей (семейное правило: младших детей кормят за отдельным столом), но и индивидуальных границ: в семье не принято вмешиваться в личную, часто очень бурную жизнь ее членов. Дети без сомнения представляют ценность, но это не единственная ценность семьи, их не воспитывают, а скорее растят. В этом процессе могут принимать участие не только родители, но и другие родственники. Возможно, эта традиция зародилась после смерти родителей Медеи. Детей легко перекидывают из дома в дом, от одних родственников к другим, детьми не тяготятся, выращивание их не является подвигом. Складывается такое впечатление, что дети, составляют некую общность — это общие дети — дети Медеи. Они усваивают семейные правила не только от родителей, но и от других взрослых родственников. Например, Георгий, племянник Медеи и ее будущий наследник, «вовсе не ставя перед собой никаких педагогических задач, из года в год давал детям своей родни ни с чем не сравнимые уроки жизни на земле. От него перенимали мальчики и девочки языческое и тонкое обращение с водой, с огнем, с деревом».

Одной из не вполне понятных особенностей Семьи Медеи является хорошо просматриваемая склонность ее членов к вступлению в брак с людьми других национальностей. Ни один из братьев или сестер Медеи не связал свою судьбу с греком, или хотя бы с уроженцем родных мест. Сама Медея вышла замуж за еврея, ее сестра Анеля за грузина, Сандра за обрусевшего немца; братья женились на армянке, француженке, латышке. Они легко покидали родные места. Эта традиция сохранилась и в следующих поколениях, например, дочь Федора и Елены — Наташа — вышла замуж за корейца, а третьем мужем Ники станет итальянец, и она уедет жить в Равенну. Приобщаясь к другой национальной культуре, живя далеко от родного Крыма, члены этой семьи не боятся потерять семейную идентичность, раствориться в другой культуре. Обычно, этого не происходит: они сами, да и их дети продолжают осознавать себя потомками семьи понтийских греков и, если есть возможность, приезжают в семейный храм — Дом Медеи. Можно попытаться пофантазировать, что способность сохранять самобытность в чуждом культурном окружении и одновременное стремление к основанию поселений в далеких местах — это не просто семейная традиция, а более древняя родовая, полученная от греческих колонистов. А может быть эта особенность происходит из семьи Матильды Цырули, матери Медеи. Она приехала в дом мужа из далекого Батума, и про ее брата известно, что он был женат на грузинке. Ничего точнее мы сказать не можем.

Еще одно семейное правило касается отношения к властям. Оно вполне осознается: «… в нашей семье есть одна хорошая традиция — держаться подальше от властей», — говорит Ника. Может, это правило возникло из опыта жизни во время революции и гражданской войны: с ранней юности Медея привыкла относиться к политическим переменам, как к смене погоды — «с готовностью все перетерпеть, зимой мерзнуть, летом потеть…», а может эта традиция долго хранилась в наследственной семейной шкатулке, а гражданская война просто дала новые примеры того, как опасно нарушать это правило. Избегать внимания властей можно, используя особенности собственного характера, как это произошло с Сандрочкой, сестрой Медеи: «ее гражданская неполноценность была установлена, и ее неискоренимое легкомыслие стало диагнозом, освобождающим ее от участия в великом деле построения. чего именно, Сандрочка не удосужилась вникать». К властям не принято испытывать сильные чувства любви и ненависти, в крайнем случае, отношение к ним определяется семейной историей. Это для других Сталин — великий вождь или великий злодей. Для Медеи за ним числится давний семейный вполне житейский счет. «Задолго до революции, в Батуме, он сбил с толку тетушкиного мужа Ираклия, и тот попал в неприятнейшую историю, связанную с ограблением банка, из которой вытянула его родня, собравши большие деньги…»

Для понимания того, что из себя представляет миф описываемой семьи, обратимся к тем чувствам, которые испытывает Медея, когда в церкви вписывает имена родных в списки для молитв «Об упокоении…» и «О здравии…»

«На этом самом месте, вписывая крупными идеальными буквами родные имена, она всегда переживала одно и тоже состояние: как будто она плывет по реке, а впереди от нее, разлетающимся треугольником, ее братья и сестры, их молодые и маленькие дети, а позади таким же веером, но гораздо более длинным, исчезающим в легкой ряби воды, ее родители, деды — словом, все предки, имена которых она знала, и те, чьи имена рассеялись в ушедшем времени». Таким самовосприятием, не всегда осознаваемым, обладают все члены этой семьи. Это почти родовое чувство — и есть некая формообразующая и объединяющая всех членов семьи идея. На вопрос «Кто мы?», они ответят: «Мы из Семьи Медеи». Поэтому они знают множество имен, дат и семейных историй из жизни дальних и близких родственников. Их так много, что на любой мыслимый и немыслимый случай найдется семейная аналогия, и человек всегда чувствует связь с семейной историей, ему легче принять решение, жизнь более переносима.

В силу нашей Российской истории такое восприятие жизни встречается не часто, страна пережила слишком много катаклизмов, множество людей потеряло родителей или связи с родственниками. Может это отличие от других семей и усиливает семейные чувства в родне Медеи.

«Это удивительно приятное чувство — принадлежать к семье Медеи, к такой большой семье, что всех их членов даже не знаешь в лицо и они теряются в перспективе бывшего, не бывшего и будущего», — пишет автор.

В заключение попытаемся подвести некий итог, дать более целостную гипотезу устройства описываемой семьи, рассматривая ее, как развивающийся и в то же время сохраняющий свою идентичность организм.

Семья Медеи — традиционная в семья в том смысле, что в ней сохраняются семейные традиции и правила, модели поведения. Эта семья в каком-то смысле асоциальна, она не меняется от того, в каком социуме она живет, поведенческие модели в ней определяются ее внутренними законами. Она не отдает государству роль по обеспечению своей безопасности, эти функции остаются в семье, поэтому в ней должны встречаться такие монументальные фигуры, как Медея. Женщины этой семьи ощущают в себе родство с древнегреческими царицами. Медея — царственная, жреческая материнская фигура, она не отдала свое достоинство социуму, «иная над ней власть», — говорит про нее Георгий.

Если же женщина этой семьи ищет партнера, то ее поведение также не регламентируется никакими правилами социума (когда царица ищет любви никакие внешние законы на нее не распространяются). В этом смысле две основные женские роли Семьи взаимодополняют друг друга. «Легкомысленные женщины» знают, что их дети найдут признание в семье, независимо от того рождены они в браке или нет; чтобы не случилось, их детей вырастят. Из истории семьи известно, что при необходимости эти роли могут переходить одна в другую. Так семья вбирает в себя новые соки, новую кровь и при этом сохраняет свою идентичность.

В романе, в силу его специфики, большее внимание уделяется женщинам, но мы знаем, что мужчины этой семьи также являются значимыми фигурами, носителями семейных качеств и традиций, способными передавать их следующим поколениям. Так наследником Медеи становится ее племянник Георгий. Он обладает сходным с ней нравственным устройством, семейным чувством и достаточной тонкостью организации. Получивший свое имя в честь деда он, когда приходит время и это становится необходимым для Семьи, возвращается жить на родину предков, как Одиссей на Итаку. Георгий строит свой Дом, наследник Дома Медеи, который в свою очередь был наследником Дома прадеда, старого Харлампия. Он принимает на себя жреческую, антично-царственную роль Медеи в семье, традиции не прерываются.

Остановимся на том, как трагедия Маши вписывается в семейную историю ее расширенной семьи. Мать ее была из семьи, правила и весь стиль жизни которой разительно отличались от жизни семьи ее отца, Семьи Медеи. (Как случился этот брак, мы можем только фантазировать.) Семья Машиной матери (Генеральская семья) была дисфункциональной, и Маша была триангулирована в семью даже не столько родителей, сколько в семью деда. После гибели родителей этот процесс принял особо патологический характер. В силу процессов семейной проекции, Маше, хотя она с 7 лет и росла в Семье Медеи, было трудно принять одну из семейных женских ролей Синопли. Это вкупе с перенесенной ей травмой также было причиной ее невзросления. Но природной семейной эмоциональностью она обладала, и готовностью отдавать себя в любви — тоже. Любовные чувства, безопасные для других членов семьи, стали для нее причиной трагедии. В силу своей истории она была слишком хрупкой и не могла выносить разлук и дистанций. Некоторые роли для своего исполнения требуют определенной степени дифференцированности. Если степень дифференцированности не достаточна, то это приводит к дисфункции. Маша таким дисфункциональным способом смогла исполнить одну из семейных женских ролей: своей трагедией она собрала, сплотила всю семью.

1. Варга А. Я. Системная семейная психотерапия. Краткий лекционный курс. СПб.: Речь, 2001.

2. Улицкая Л. Медея и ее дети. М.: Вагриус, 1996.

3. Черников А. В. Интегративная модель системной семейной психотерапевтической диагностики. Тематическое приложение к журналу «Семейная психология и семейная терапия».М., 1997

4. Боуэн М. Теория семейных систем Мюррея Боуэна. М.: «Когито-Центр»,2005

5. Маданес К., М.:Стратегическая семейная терапия. Независимая фирма «Класс»,1999

6. Витакер К. Полночные размышления семейного терапевта. М.: Независимая фирма «Класс», 1998.

источник